Завечерело, в избах светились окна. Только в затемнении изба Софроновны, третья от краю в боковом переулке. Возле нее еще толпился народ, когда сюда подошли председатель и Еськин в сопровождении хозяйки избы.
Басков обозрел поверженный забор, шагнул во двор. Избенка у Софронихи так себе, послужившая — три низеньких оконца на дорогу и одно во двор; дощатое крылечко, верно, сворочено набок, так что столбик один упал и козырек обвалился. И следы гусениц — к крыльцу от дороги.
— Так-так-так, — проговорил Басков, оглядывая забор и крыльцо, и огород, и хлева. И повысил голос на просочившихся во двор баб и ребятишек: — Отдайтесь, любезные! Гусеницы не притопчите. Это же следы. Улики!
— Батюшки родимые, до чего дожили-то! — заголосила Софрониха. — Всю избу нарушил у сироты, одинокой женщины! Зауголок, пра! Уголовник!.. А где я ночевать буду? Где жить-то бу-уду?! Обвалится изба! Останусь без своего угла, горемычная!
«Вот артистка» — подумал Осип Маркович. И, окончив осмотр, решил — громко, чтобы все слышали:
— Не надо причитать, Софроновна: крепко изба стоит. Живи спокойно! Меры… примем!
— В самом деле, что уж такое!
— Они теперь не глядят, куда едут!
— А ночью бы доведись эдак-то, страсти небесные…
Прежде чем уйти, он повернулся к галдящим, сказал:
— Прошу по домам. Тут, может, авария случилась, и никакого злого умысла не было. У кого есть вопросы — прошу в правление.
И он, опять же с Еськиным, направился к конторе.
— Как думаешь, где сейчас Ноговицын? — отойдя немного, спросил он.
— Надо искать, — ответил Еськин.
— Доставишь его ко мне… живого или мертвого.
В конторе уже никого не было. Уборщица приходила позднее, не то и по утрам; Осип Маркович привык коротать здесь вечера за бумагами то один, то с кем-либо из доброхотов-односельчан. Сейчас он позвонил в соседнюю деревню Аношкино, участковому милиционеру Сорокину, и договорился, что тот приедет завтра утром. По существу дела сказал ему только, что есть одно происшествие, но не очень серьезное, ни спешности, ни опытных криминалистов не требующее.
Так что когда пришли Еськин с Ноговицыным, он преспокойно занимался бумагами. Войдя, Еськин ступил в сторону, как бы предоставляя полную свободу действий спутнику, крепкому парню в рабочей куртке и солдатской гимнастерке под нею. Тот, не дожидаясь приглашения, сел возле стола, приставленного впритык к председательскому. Еськин остался стоять.
— Это хорошо, что ты пришел без проволочек, Шура, — участливо заговорил Осип Маркович. И подался грудью над столом, принюхался к Ноговицыну. — Этим ты сильно облегчил мою задачу. И свое положение.
— А что, посадить могут? — деловито осведомился Ноговицын.
— А ты как думал! Но по крайней мере я могу свидетельствовать, что ты не был пьян. Рассказывай.
Ноговицын сел поудобнее и стащил с головы кепчонку — длинные волосы расправились и опали, загорелое лицо приняло простоватое выражение.
— Да что, Осип Маркович, все очень просто. Подремонтировал я трактор, еду — и двигатель, слышу, как-то не так стучит. Остановился, давай гонять на разных режимах. А остановился-то у Софронихиной избы. И тут она, Софрониха, вышла — и-и понесла! Так понесла, что мертвый бы не выдержал!
— У тебя тоже привычка, — заметил Еськин. — Куда ни едешь, все у еённой избы остановишься… и двигатель разогреваешь!
Ноговицын в ответ и ухом не повел, продолжал:
— И вот, как обзываться она по-всякому стала, тут у меня рукоятка не та дернулась, и трактор пошел. Вижу, что не туда еду, а поделать с собой ничего не могу. Как заколдовало меня! С курицей, говорят, бывает: проведут перед ней черту, и она никак через эту черту не переступит. Вот и у меня получилось — не могу отвернуть, и баста.
— А раньше так бывало, чтобы через эту, как ее… черту тянуло?
— Раньше не бывало.
— Выходит, это у тебя на нервной почве? В роду у вас как, с психическими расстройствами никого не было?
Ноговицын пожал плечами, отвел глаза в сторону.
— Да нет вроде бы.
— Может, выпил все-таки? — мягко нажимал Осип Маркович.
— Привычки такой не имею, чтобы за рулем, — уверял его Ноговицын.
— Что же получается, — подытожил Осип Маркович. — Если ты болен, то лечить надо. Если здоров — то судить.
— Судить, выходит, — сказал Ноговицын, вставая. И надел свою кепчонку. — Чему быть, того не миновать. Такое уж стечение обстоятельств… На работу, Осип Маркович, завтра не выходить мне?
— Это еще почему? Наоборот, выходи. И до седьмого пота работай! Вози торф. И объезжай ты избу этой Софроновны… десятой дорогой!
Отпустив Еськина и Ноговицына, Осип Маркович прошелся по кабинету. Не нравилась ему эта история. Случись она где в другом месте, посмеялся бы сам вволю, а тут не до смеха. Софрониха, эта, видать, баба склочная, она от своего не отступится… Незадавшийся какой-то нынче день — то на ферме непорядок, то хулиганство, шифер не дали… С мелиоратором ни о чем не договорились…
Он подошел к стене, где висел план колхозных земель, и стал отыскивать, не обозначено ли на нем Окуневое болото.
