В избе Петровны Осип Маркович занимал горницу; здесь у него были полка с книгами, приемник, настольная дампа и будильник, в углу стоял чемодан с бельем, а выше, прикрытая ширмой, верхняя одежда. На стене над кроватью, где у солидных зажиточных людей ковер, висела карта мира и сбоку от нее — ружье в чехле.
Как и обычно, домой он явился поздно. Петровна уже заняла свой «плацдарм» на печи.
Он разогрел ужин, поставил чай и, зная привычку Петровны первой разговор не зачинать, спросил:
— Слышала, Петровна, что у нас на деревне содеялось?
Сперва ворчание послышалось с печи, бормотанье какое-то, а там и внятнее заговорила старушка:
— Смород он, этот Шурка! Ристант! Вырастила Грипа на свою голову!
— И почему его на избу Софроновны повело? Мало ли других в деревне? — продолжал Осип Маркович, как бы сам с собой рассуждая.
— Да что, батюшко, Софрониха тоже — поперечная сызмала. С ней не сговоришься по-людски. Старшую дочь из дому выжила. Да и младшая, Тонька, из-за нее в город уехала. Ребенка там нагуляла, что уж хорошего. А Шурка, пока на службе был, письма слал Тоньке-то. Женихались они. Ну а раз тако дело вышло, он и недолюбливает Софрониху.
— Вот где собака зарыта, — порассуждал опять как бы с собой Осип Маркович. И уж определенно адресовался к бабушке: — А почему она его зауголком обзывает?
— Дак греховодница же. У Грипы перед войной дочка родилась. Ну а мужу сына хотелось. И вот, как получила Грипа похоронку на мужа, в конце войны уж, — взяла в детдом мальчонку. И, как мужа покойного, Олександром его звали. Ничего парень-то вырос, работящий… хоть и карахтерный тоже.
Что Ноговицын парень работящий, Осип Маркович знал и без бабушки Петровны. Знал он теперь и другое — в обиду парня не даст. И он задал Петровне следующий вопрос:
— А не знаешь, Петровна, как пройти на Окуневое болото?
— Как не знать, батюшко. В прежние-то года, бывало, по клюкву бегивали.
И начала рассказывать, где идти да куда повернуть; Осип Маркович мало что понял, но переспрашивать не стал.
Попив чаю, он просмотрел газеты, потом погасил свет и лег, предчувствуя опять бессонницу. Свыкаясь с темнотой, уходил мыслями в прошлое, как бы заново ступал на свою колею жизни. Извилистая выходила у него колея. Вырос в деревне, в сорок третьем призвался в армию. Сперва — ускоренные курсы, затем направление в действующую армию, принял боевое крещение командиром отделения в стрелковой роте. Конец войны застал его в госпитале. Служил и после войны — демобилизовался в пятьдесят первом. В родные края, на Север, не поехал, близких там никого не осталось. Окончил планово-экономическое отделение в техникуме, работал в райисполкоме по заготовкам. Осенью прошлого года ему предложили возглавить колхоз, и он, поколебавшись, ответил согласием.
Ну а семейная колея вообще у него не задалась. Первая жена чересчур ревнивая была — и сама же увлеклась другим. Вторая свою же дочку от первого брака изводила-тиранила: и ступит не так, и сядет не так, и слово скажет — все не так. Тоже не вынес он. И вот на перевале жизни оказался бобылем, у которого ни кола ни двора.
Было заполночь, а сон не шел. Это, не иначе, летнее напряжение давало себя знать. Думалось, попервоначалу от тоски изнывать в деревне будет, а лето промелькнуло так, будто его и не было. Глядишь, так и жизнь прошумит…
И все-таки он побаивался деревни, опасался, что не приживется тут, ведь не каждому дано укорениться в новом месте. И люди тоже, как воспримут, всем мил не будешь… Ну а как принялся за дело, и пошло-поехало: ремонт техники, доставка-вывозка удобрений, что строить немедленно, с чем погодить, заседание правления, вызов в район, собрать бригадиров, подготовка семян, учеба механизаторов, технику — на линейку готовности, устроить на постой уполномоченного, будет ли дождь в конце концов, сев не затянуть бы, шефов из города разместить, питание организовать, горюче-смазочные материалы пополнить, тракторист Гурька Фомин напился, трактор в овраг загнал — надо вытаскивать, как мы выглядим по сводке, шабашники предлагают услуги, а что поделаешь — строить надо!.. И открыл он для себя интерес в работе, в людях, в окрестных полях и лесах.
Он любил ранней весной, на утренней зорьке, пока не будоражат окрестность железным гулом трактора, услышать отдаленное «чу-фырк» токующего тетерева, любил послушать жаворонка в поле, мычанье отправляющегося на выпас стада, сопровождаемого резким, как выстрелы, хлопаньем кнута; любил с косарями где-нибудь на неудобице — раззудись, плечо, размахнись, рука! — покосить часок и потом с наслаждением глотнуть холодного квасу; любил тишину и сонность предосенних вечеров, наигрыш гармони у клуба… А какое блаженство бывало после изматывающего марафона по полям и бригадам, охриплому, усталому и потному, искусану комарами, пропыленному, точно путник издалека, — какое блаженство было подгадать в истопленную Петровной баньку, наддать пару от каменки, взять распаренный веник и выключиться из недельного — от зари до зари — круговращения!
