– Нет, конвертов не было, тем более со штампами. У меня ящик почтовый на входной двери висит, в него и вкладывают.
– Как я понял, вы, когда стали волноваться, пошли в милицию? – уточнил я. А потом выдвинул очевидное предположение: – Но в дежурной части вас либо не приняли, либо не восприняли всерьез?
– Да меня там просто на смех подняли, – горько усмехнулась Аэлита Львовна. – Говорят: мол, странно от трезвой женщины такое слышать. Потом спросили: дескать, от Фантомаса не получала ли писем? Не учительницей ли работаю? Намекали, видимо, на шалости подопечных учеников. В общем, отмахнулись и даже разговаривать не стали. Дескать, не отрывайте от важных дел.
– Но у вас лично есть основания считать, что это не розыгрыш и не чья-то дурная шутка? – спросил я, подумав про себя, что что-то тут не ладно. Если бы женщина отнеслась к письмам с угрозами именно как к дурной и изрядно затянувшейся шутке, то в милицию бы не пошла.
– Нет, это не шутка.
– Аэлита Львовна, вы что-то недоговариваете, – хмыкнул я. – Если это не шутка и не розыгрыш, значит, у вас имеется какое-то подозрение? Что вы скрываете?
«Женщина с Марса» посмотрела на меня. Мне показалось, что в ее взгляде я увижу высокомерие: мол, я вам все рассказала, а что еще? Но нет, скорее там читались сомнение и растерянность.
– Аэлита Львовна, так не бывает, – мягко сказал я. Странно, но мне показалось приятным произносить ее имя. – В вашем прошлом имеется нечто такое, что вы предпочитаете скрывать? Уверен, что у такой женщины, как вы, криминального прошлого нет. Что вы не украли какой-нибудь общак…
– Что, простите? – перебила меня Аэлита. – Какой общак я могла украсть?
– Общак – это деньги, которые собирают преступники. Скажем так, касса взаимопомощи воровского мира, – охотно пояснил я, слегка удивленный, что «марсианка» не понимает термина, который известен даже ребенку. Может, она и на самом деле с Марса свалилась?
Я даже не ожидал, что дамочка вскочит со своего места. А эта подскочила, словно ее ударили.
– Да как вы посмели?! – гневно зашипела на меня женщина. – Я никогда в жизни ничего чужого не трогала! Не так воспитана! Вы, верно, привыкли иметь дело только с преступниками!
– Сядьте! – повысил я голос, вскакивая и силой усаживая Аэлиту на место. Подождав, пока она успокоится, сказал: – Еще раз повторю: помочь можно лишь тем, кто сам желает помощи. А вы, вместо того чтобы сказать правду, закатываете истерику.
– Мне больно, – пожаловалась женщина.
А я, оказывается, слишком сильно ухватил ее за руку.
– Простите, – смущенно извинился я. – Немного не рассчитал. – Сделав вид, что мне ужасно стыдно (ну, на самом-то деле было всего лишь неловко), сказал: – Прошу прощения за грубость. А что касается предположения, это только гипотетически. Я же ни в чем вас не обвинял. Как раз наоборот, высказал предположение, что такая девушка, как вы, не способна на преступление. Но что-то вы скрываете.
– А теперь вы снова пытаетесь меня оскорбить, – поджала губы Аэлита.
Вот теперь я чуть не завыл. Нет, надо отсюда уматывать, пока я инфаркт с этой взбалмошной дамочкой не получил. Не хватало мне еще сердечного приступа.
Сдержал справедливое желание просто обматерить дамочку, отправив ее по известному адресу, поэтому, как учат умные люди, мысленно посчитал до десяти, а потом встал со своего места.
– Мы с вами друг друга не понимаем. Так что простите еще раз, но я пойду. А Ольге, то есть Ольге Васильевне, передайте, что ее знакомый сыщик просто дурак и хам, как и все остальные.
А вот теперь уже Аэлита схватила меня за руку.
– Я не хотела вас обидеть. Но вы, назвав меня девушкой, подчеркнули мой возраст, а это дурной тон.
Ну елки зеленые! Опять вляпался. Забыл, что я не в двадцать первом веке, где девушками именуют всех женщин, а в семидесятых, где женщин называют женщинами, без всяких выкрутасов. Но извиняться не стану – надоело. Сейчас скажу что-нибудь в стиле поручика Ржевского и уйду.
Но «упавшая с Марса» все-таки взяла себя в руки.
– Алексей Николаевич, у меня пока только подозрения. Право слово, я не могу сказать ничего определенного.
– Как скажете, – покладисто согласился я. – Запишите мой телефон. Или еще проще – возьмите его у Ольги Васильевны. Как созреете до нормального разговора, звоните. А пока имею честь откланяться.
«Ничего себе хватил, – подумал я тут же. – „Имею честь“, да еще и „откланяться“. Во как! Никогда так не выражался. Оказывается, благовоспитанность – штука заразная. Причем мгновенно. Всего десяток минут пообщались – и на тебе!»
Демонстрируя намерение встать и уйти, я тихонько наблюдал за собеседницей. А она изо всех сил старалась сохранить привычно непроницаемое выражение лица. Только получалось это не очень. Досада, сожаление, стремление начать говорить и сомнение – а надо ли? – все вместе и даже еще что-то, чего я расшифровать не мог, присутствовали на лице «марсианки».
Наконец она решилась, поднялась со скамейки и поплыла прочь от меня, едва кивнув головой: «Прощайте!»
