Тихонько вернулся в дом, заглянул за занавесочку. Аэлита по-прежнему спала, разметав по подушкам свои шикарные волосы. Умаялась, бедняжка. Да и мне можно теперь успеть еще немного отдохнуть – заслужил. Однако на стуле не особо-то поспишь. В конце концов положил руки на стол, а голову на руки. Так я спать тоже умею.
В предсонном состоянии проскользнула мысль: если немного «зависну» в доме женщины, которую я, вполне возможно, спас от ограбления, то это я не «зависаю», а продолжаю выполнять свою нелегкую службу – защищаю гражданку СССР от посягательств на ее имущество, а то и жизнь со стороны неустановленного элемента, тем самым поднимая в ее глазах авторитет советской милиции. Гениальные мысли порой приходят во сне. «Вот как-то так Менделеев открыл свою таблицу», – удовлетворенно подумал я и окончательно вырубился.
А разбудила меня уже Аэлита, и было как раз девять часов. Пора бы и позавтракать, а то и пообедать, а может быть, поужинать… Что-то меня не туда понесло спросонок.
На завтрак у «женщины с Марса» была овсянка, сваренная на воде. Брр. Хуже нее только перловка.
– Утренняя пища спортсменов и нравственных людей, – мрачно произнес я, принимаясь ковыряться в тарелке. Овсянка без сахара. И даже без соли.
– Сами придумали, Алексей Николаевич? – удивилась женщина.
А теперь настал черед удивляться мне.
– Это же из «Гиперболоида инженера Гарина», – вытаращился я. Потом уточнил: – Когда Гарин стал диктатором и правителем половины мира, ему пришлось по утрам питаться овсянкой.
– Терпеть не могу Алексея Толстого, – поморщилась Аэлита.
– Так ты и «Аэлиту» не читала?!
– Алексей Николаевич, мы с вами на брудершафт не пили…
Вот это она меня отбрила! Я чуть не подавился кашей. И ведь права по-своему. Чего-чего, а на брудершафт мы с ней точно не пили, как-то не до того было. М-да, и ответить нечем.
Но я ошибался. Откуда-то из глубин памяти всплыли строки:
Моя «марсианка» густо покраснела. Я даже не ожидал, что брюнетки так могут. Брызни сейчас водой на лицо, и пар пойдет.
Она быстро отвернулась и отошла к окну.
– Это ничего не значит, – тихо произнесла она.
Или мне послышалось?
Почти минуту ничего не происходило. Потом какая-то новая мысль овладела Аэлитой. Это сразу стало заметно, когда она снова повернулась ко мне. От былой краски не осталось и следа, наоборот, лицо стало мертвенно-бледным. Какое-то пигментное безобразие, прямо скажем, совсем как в мультике про бегемота, который боялся уколов.
– Алексей, – от волнения она даже забыла добавить отчество, – это же Галич!
И она продекламировала нараспев:
– Ну и что, что Галич? – не сразу сообразил я.
– Так он же запрещенный!
Слово «запрещенный» Аэлита произнесла страшным шепотом.
Вот оно как! Не учел, однако, да и не думал ни о чем таком, когда эти строчки всплыли откуда-то из глубин памяти. Точнее сказать, совсем о другом думал. А Галич? В моем позднем прошлом-будущем Галич со своими наивными намеками и аллюзиями будет выглядеть совсем уж пресно и никаким ниспровергателем основ не окажется. В этом деле ему сто очков вперед дадут тыщи новых ниспровергателей и безнаказанных критиков вроде Семена Слепакова, например.
Но из ситуации выбираться как-то все равно надо.
– Та-ак, – гнусаво протянул я с прокурорскими интонациями, – вот именно! Почему это вы, Аэлита Львовна, декламируете здесь стихи чуждых нам отщепенцев и пасквилянтов?
– Алексей, как ты… Как вы можете?! – От возмущения она даже забыла добавить отчество. А тему про брудершафт можно было начинать снова, теперь уже мне. – Вы же сами только что…
– А это ничего не значит, – бесцеремонно оборвал я ее. – Кто я? Малограмотный лапотник, из которых обычно милиционеров и делают. Знать ничего не знаю. Запомнил откуда-то – какой с меня спрос? А вот вы, гражданка, будучи культпросветработником, заучили эти стихи сознательно и теперь распространяете их среди меня. Па-а-звольте поинтересоваться, па-а-чему?
Теперь Аэлита пошла пятнами. Какая разноцветная женщина! Она уже набрала полную грудь воздуха, чтобы дать мне возмущенный отпор, но догадалась сначала взглянуть на меня. Взглянула – и расхохоталась над моей глумливой физиономией. Ну вот, так-то лучше.
– Аэлита, а как тебя в детстве звали? – неожиданно для самого себя спросил я. – Ну, подружки, родители, например.
«Марсианка» с интересом посмотрела на меня, но кочевряжиться не стала.
– Эля, – чуть слышно произнесла она, и я был готов положить голову на плаху, что она опять приготовилась покраснеть.
– Эля, давай все-таки на «ты», а то фальшь какая-то получается. Как же мы по душам-то будем с тобой разговаривать? А на людях можешь меня называть «товарищ Воронцов», я не обижусь.
