– Только уж и вы… и ты на людях меня Элей не вздумай называть.
– Все, зуб даю! – произнес я страшную клятву и немедленно получил «фи-и» от своей собеседницы. Все-таки «марсианка» оставалась «марсианкой».
Теперь, когда статус-кво оказался установленным, надо было перейти на какие-нибудь спокойные, нейтральные темы.
– Так тебе что, не нравятся книги Алексея Толстого? – попробовал я вернуться к прерванному разговору. – «Аэлита», например?
– Не нравятся, – отрезала Аэлита земная. – А уж эта повестушка – тем более.
М-да. А я-то хотел блеснуть своими знаниями и сказать, что в переводе с марсианского имя Аэлита означает «Видимый в последний раз свет звезды», а Алексей Николаевич Толстой относится к числу моих любимых писателей. Но лучше промолчу.
Со своими собственными именами дружат далеко не все. Видимо, достали Аэлиту знатоки советской литературы, задававшие вопрос: «А почему вас так назвали?» Но «Аэлита Львовна» еще не самый плохой вариант. Была у меня знакомая воспитательница детского сада по имени Джульетта Церуновна, и ничего. Папа у нее армянин, поклонник Шекспира. Представляю, каково детям было выговаривать ее отчество! А фамилия какая-то очень простая – не то Смирнова, не то Сидорова.
И тут вдруг оказалось, что мы так и не завершили утреннюю трапезу, а чайник уже остыл, не говоря о недоеденной каше. Аэлита все поняла и поставила чайник на керогаз подогреваться, а сама куда-то вышла. Вернулась, гордо неся в руках банку смородинового варенья – единственного, подозреваю, ее кулинарного богатства.
Я было обрадовался – со смородиной можно и овсянку съесть, – но радость сошла на нет: открыв крышку, обнаружил, что варенье уже забродило.
– А я про него и забыла, – виновато вздохнула женщина. – Я сама сладкое не очень люблю.
– На бражку можно кому-нибудь отдать, – утешил я Аэлиту, хотя и не представлял себе, кому можно сделать такой подарок. Теоретически я знал, как приготовить бражку из испортившегося варенья, но в реальности – зачем это кому-то нужно? Вот в моей деревне я бы нашел кому отдать, а здесь? Может, дяде Коле? Но наш начальник предпочитает напитки покрепче.
Набравшись мужества, доел-таки свою мерзкую кашу: вдруг калории еще потребуются? Осмотрел стол. Вон в вазочке имеются сухари. Надеюсь, заварка-то у Аэлиты есть? Или придется пить какой-нибудь травяной сбор или копорский чай?
Но, как правильно советуют умные люди, для того чтобы чайник побыстрее закипел, нужно от него отвернуться и сделать вид, что ты вовсе не хочешь чая. Поэтому я быстренько отвел взгляд и принялся грызть сухарик.
– Как хорошо, что я не замужем, – изрекла Аэлита, поглядывая на меня.
Ну да, был бы у нее муж, его следовало бы утром кормить чем-нибудь более существенным, нежели овсяная каша. Это я подумал, а вслух сказал:
– Это смотря какой муж попался бы. Кто-то и сам овсяную кашу стал бы есть, а кто-то сам и тебе бы завтрак приготовил. Я, например, сам себе завтраки готовлю.
Аэлита ни капельки не удивилась.
– Ну а как же иначе, живя в общежитии?
Когда мы вдоволь напились чаю с сухарями, встал совершенно закономерный вопрос: а чем же теперь заняться? Я знаю, что бы сказали в этом случае очень многие мужчины, а кто не сказал бы, тот так многообещающе скорчил бы рожу, что ответ был бы понятен без слов. «Но мы не затем здесь находимся», – мужественно отказал я сам себе в развитии этой версии событий. И вообще, советский милиционер – облико морале и все такое.
Поэтому ближе к делу.
– Аэлита, – попросил я (Элей назвать язык как-то не повернулся, несмотря на высочайшее разрешение), – расскажи мне об этом твоем библиотечном воздыхателе.
Похоже, она собралась мне возразить. В какой-то мере я ее понимал: самое неудачное занятие – рассказывать сидящему перед тобой мужчине о своих ухажерах.
Я упредил ее намерения:
– Аэлита, помни: со следователем – как с доктором. Это нужно для дела.
Пришлось поставить еще один чайник. И вот что мне было рассказано.
Роберт появился у них в библиотеке где-то в начале лета. Не будучи записанным, брал какие-то журналы, что-то читал, что-то записывал в тетрадочку. Незаметно разговорились. Очень начитанный, очень вежливый, деликатный молодой человек. Да-да, молодой, лет тридцати. Однажды, стесняясь и робея, предложил сходить вечером в кино, уже и билеты были куплены. Да сих пор не понимала, почему согласилась. Говорили все об искусстве, о культуре. Домой провожать не позволила, стыдно было показывать свое жилище: Аэлита Львовна – и вдруг такие «хоромы». О себе толком ничего не рассказывал, но много говорили о Ленинграде. Еще пару раз ходили с ним гулять, просто так, встречались нечасто, всего за все лето раз десять.
