И все-таки без народной поддержки обойтись не получалось. «Не худо бы сюда местного участкового», – подумалось мне. Зря подумалось. Уже через полминуты размышлений я отринул этот вариант. А что, если участковый окажется занудой и захочет, чтобы все было по инструкции? Вызвать на место следственно-оперативную группу, а самому, как положено, обеспечить охрану места происшествия?
Как выезжает на место опергруппа в сельском райотделе, я знал. Невозможность прибыть на место в кратчайшее время (иной раз и по пять часов добираться приходится, а то и того более) эти ребята компенсируют тщательностью работы на месте. Берут с собой теплую одежду и еды на первые трое суток (немножко шучу) и основательно фиксируют все, что надо и не надо. Не знаешь ведь наперед, что может пригодиться, а выскочить быстренько потом, чтобы восполнить недостающее, не получится. Это вам не город с получасовой доступностью самых удаленных мест.
Если дело пойдет таким образом, мне придется зависнуть здесь вместе со всеми неопределенно долго. И, что самое главное, парадом командовать буду уже не я. Это совсем не соответствовало моим планам. Так что про участкового пока забудем.
Видимо, отсутствие позитивных результатов моего внутреннего мозгового штурма отразилось на лице, поскольку тетя Валя вдруг сказала, обращаясь к Аэлите:
– Эля, а ты сбегала бы к Митричу. Это у которого дом на угоре стоит. И недалеко, и мужчина основательный, и помочь всегда готов. Он и участковому всегда в помощь, – обернулась она ко мне, – и язык за зубами держать умеет. А силищи в нем – тракторную борону поднимет и не задохнется. Он нашего цыпленка в такой узелок завяжет, что тот и пикнуть не посмеет.
«А что, это вариант», – сказал я сам себе и благословил Аэлиту на приглашение Митрича.
Заглянул за занавеску в комнату, где, стреноженный и опять связанный по рукам после написания своих показаний, пребывал в ожидании решения своей судьбы иконный любитель. Тот старательно вытягивал шею в нашу сторону – что там интересненького? Что ж, пусть пока послушает, это ему даже полезно.
Минут через десять явились Аэлита с мужичком, ничего на первый взгляд из себя не представляющим: среднего роста, пару дней не брился и столько же, наверное, не причесывался; одежда, однако, опрятная, а на штанах даже какое-то подобие стрелок просматривается. Я было засомневался в тети-Валиных оценках, но, когда он без всякого напряга пожал мне руку своей почти черной, похожей на корягу пятерней, все сомнения растаяли: силищи дядька был неимоверной.
– Меня-то все Митричем кличут, – представился он мне, – и ты, мил человек, так зови. Я привыкший. Мне Эля-то по пути все рассказала. Где супостат-то?
Митрич, пока это говорил, успел тревожно взглянуть на Валентину и успокоиться, получив ее ответный взгляд.
Что ж, теперь пора и за дело. Аэлите я отвел место на кухне, пусть посидит пока там. А Митричу объяснил диспозицию таким образом: этот хмырь должен сидеть молча и не дергаться, а не будет слушаться, так можно и тряхнуть слегка, только без видимых увечий. На слове «видимых» я сделал некоторое ударение.
Митрич положил ему руку на плечо и произнес:
– Ты уж, мил человек, слушай, что тебе сказано было, не вводи во грех. А то я тебе за то, что Валентину Никодимовну обидел, и сам, без всякого суда, наказание придумаю.
Вроде бы старик ничего плохого при этом и не сделал, но глаза Роберта вдруг закатились, а сам он задергался, засучил связанными ногами. Молодец, Митрич, обозначился, стало быть, мысленно одобрил я дядьку. Значит, здесь все надежно. Можно и мне, наконец, делом заняться.
Тетушка «марсианки» оказалась не так проста. Из ее рассказа получилось, что этому хлюсту она не поверила еще в первый раз, когда он нагрянул к ней дня четыре назад, аккурат в понедельник. В тот раз он застал ее на улице у дома, представился музейным работником из Ленинграда. Он, дескать, собирает материал для научной работы. Даже тему какую-то мудреную назвал, только она не запомнила. И вот в процессе своих исследований он установил, что в семье неких Епанчиных, где-то в районе города Череповца, имеется икона Николая Чудотворца с очень интересной историей. Надо бы ему эту икону осмотреть, описать да сфотографировать.
Говорит такие вещи, а у самого ни фотоаппарата, ни листочка бумаги при себе, ни документов каких-нибудь. И еще у нее сомнение закралось: как же он ее нашел-то в такой глуши? Это еще в городе через «Горсправку» можно попробовать отыскать кого-то, а в деревне – пустое занятие.
Валентине будто кто подсказал проверку устроить. Вынесла она ему из дома иконку, только не Николая Чудотворца, а Пантелеймона-целителя.
При этих словах тетя Валя строго посмотрела на меня:
– Осуждаете за иконы-то? Да, я медработником всю жизнь была. И сейчас еще люди обращаются. А когда видишь, что человеку ни ты, ни вся остальная медицина помочь уже не может, велик ли грех, если я у Пантелеймона-целителя попрошу за этого больного?
