Она уже привыкла к тому, что Тим иногда видит и слышит то, о чём не имеют представления другие. Вообще, появись он среди людей, его могли бы принять за умалишённого — вроде одной нищей старухи из Веентона, которой всюду мерещились рассыпанные волосы. Каждый год, когда семья Тоури приезжала на ярмарку, старуха бродила среди прилавков и фермерских телег, с остервенением подметая прутиком землю, и брезгливым шёпотом повторяла — «Волосы, везде волосы! Неужели эти потаскушки не могут собирать их в пучок?» В детстве Уна боялась её — не помогал даже заразительный басовитый смех дяди Горо.
Провидица Шэги из селения Тима, конечно, тоже не отличалась нормальностью, но почему-то оставляла более приятное впечатление о себе.
— Её, — повторил Тим, поглаживая бархат травы. — Атури, что хранит горы Райль.
Как только он умолк, пещера пришла в движение. По крайней мере, так показалось Уне. Задрожала, вздыбилась земля под травой и цветами; со стен посыпалась каменная крошка; «сосульки», угрожающе нависавшие с потолка, покрылись сеточкой трещин. Уна отпрянула, хватаясь за зеркало; Лис и Шун-Ди, не сговариваясь, встали справа и слева от неё; лорд Ривэн был уже на полпути к выходу, ускоряя шаг. Один Фарис стоял неподвижно, скрестив руки на груди и глядя на каменный выступ, у которого сидел Тим.
Этот выступ выгнулся и двинулся вверх. Травинки и вьюны осыпались; их стебли натягивались и рвались; мелькали тонкие нити корней. Так же зашевелился выступ у другого края пещеры, и зелёный бугор земли дальше — в глубине. Что-то огромное выбиралось из-под камней. Нет, не так: что-то огромное было самими камнями. И поднималось, неся на себе шиповник и маки, иссиня-лиловые кустики медуницы и задиристые пучки травы. Уна различила нечто вроде лапы — почти с неё всю длиной, — и узкие каменные борозды на ней, напоминающие когти. Потом — гигантское, раздавшееся вширь туловище, округлую голову, макушка которой подпирала свод пещеры, замшелые камушки-уши…
А после оно открыло глаза — конечно, зелёные, как и полагается глазам самой земли. Очень древние глаза. Настолько древние, что с одного взгляда Уна упала в них — как если бы её толкнули в спину, сбрасывая с горной вершины.
Каменные складки век опустились и вновь медленно поднялись: оно обозревало незваных гостей. Каменный нос, на котором буйно цвели ромашки, с хрустом подрагивал — оно принюхивалось. Зеркало Уны тоже хрустело, исходя трещинами — пьянело от обилия чар, древнее которых нет в Обетованном. Зелёных, прелых чар самой жизни — травы, воды и скал.
— М-медведь, — придушенно пробормотал лорд Ривэн, когда существо выпрямилось, заняв половину пещеры (впрочем, в темноте трудно было определить, где заканчивается это исполинское тело). Он побледнел и больше не рвался к выходу. — Побери меня Дарекра…
— Медведица, — поправил Шун-Ди. — Тим сказал — «она».
Лис фыркнул.
— И зачем ты вечно придираешься к словам, Шун-Ди-Го? Что-то мне подсказывает, что сейчас это не столь важно… — он бросил сумку с вещами на мох, тряхнул золотыми космами и поклонился, церемонно приложив руку к груди. — Здравствуй, о великий дух земли. Прости, что потревожили тебя. Если хочешь, мы немедленно удалимся.
Медведица не ответила. Со скрежетом повернула каменную голову, и зелёные лучи глаз осветили Тима. Тот поспешно застегнул все крючки на курточке — будто студент-первокурсник из Академии, впервые оказавшийся перед строгим профессором, — и подобрался, подрагивая острыми ушами в рыжем пуху. Он глядел на цветущую громаду медведицы с благоговением, как на великое чудо. А это что-нибудь да значит, учитывая, что для боуги чудеса — сплошная обыденность. Одна приручённая божья коровка чего стоит…
Уна вспомнила, как однажды, лепеча с лордом Ривэном (конечно, при переводческом посредничестве Шун-Ди), Тим признался, что мечтает встретить атури. Что они показываются боуги не более охотно, чем любым другим смертным, и что под Паакьярне до сих пор бытует поверье: если увидишь духа стихий — всю жизнь будешь счастлив.
Правда, когда медведица приоткрыла пасть, обнажив светло-серые, присыпанные налётом мха каменные клыки, Уна на миг усомнилась в своём везении.
— Кто вы?
Рокочущий голос, казалось, донёсся из недр пещеры — из древней плоти гор Райль. Уна чувствовала, как от зова этого голоса, магии и камней всё внутри неё исходит дрожью. Над ними возвышалась подлинная сила, подлинная древность, подлинная власть. Всё в прежней жизни — от вражды коронников с наместником Велдакиром до собственных надуманных и не совсем страданий — было незначительней и мельче. Раньше Уна думала, что такой трепет может охватить её только перед каким-нибудь великим произведением искусства — например, если когда-нибудь ей всё же удастся побывать в Кезорре и увидеть те невесомые храмы, воздушные дворцы, статуи из оживлённого резцом мрамора, о которых с упоением поют и рассказывают менестрели.
Лэфлиенн её переубедил. Здешнее море и горы, леса, степь и духи — всё это било по нервам ничуть не слабее любого людского творения.
