Иней подлетел и сел на мох рядом с Уной — так его серебристый лоб с чешуйчатыми надбровными дугами доставал примерно до середины её бедра. Легко представить, каким крошечным видится этой медведице детёныш-Эсалтарре.
НАВЕРНОЕ, ВОПРОС БЫЛ К ТЕБЕ, — настойчиво намекнул Иней.
«Она смотрит на Тима».
ОН ОНЕМЕЛ ОТ СЧАСТЬЯ — ТЫ РАЗВЕ НЕ ВИДИШЬ? ОТВЕТЬ.
«Мне страшно».
И ЧТО ЖЕ? С ЛЮДЬМИ ТЕБЕ ТОЖЕ СТРАШНО РАЗГОВАРИВАТЬ, НО ТЫ ВЕДЬ КАК-ТО ЭТО ПРЕОДОЛЕВАЕШЬ.
«Люди — не бессмертные духи из камня».
ЭТО УЖ ТОЧНО. НИКАКОГО СРАВНЕНИЯ.
У Уны не было времени раздумывать над нелестным смыслом этого ответа, поскольку Лис выпрямился и сказал:
— Мы — просто путники, великий дух, и направляемся в лес Эсаллар, к древесным драконам.
Зелёные лучи метнулись к Лису. Что ж, он исполнил своё неизменное желание — обратил на себя внимание.
— Зачем? Эсалтарре из леса не любят гостей. Последним на моей памяти к ним приходил один из них… — медведица помедлила, словно припоминая имя, и с каменным скрежетом улеглась поудобнее; закачались стебельки цветов. — Да, точно. Цидиус. Он зашёл ко мне посоветоваться перед тем, как спуститься в лес, и после этого я снова спала… Много, много лун назад это было. После никто из будивших меня не ходил к древесным Эсалтарре.
Слишком много. От грохота этого голоса Уна ощутила боль в ушах; всё внутри с каждым словом по-прежнему потрясала магия — древняя, как сам мир, каменно-кровавая, не выразимая ни знаками, ни словами. Разве что песнями.
— Цидиус? Она сказала — Цидиус? — хрипло переспросил лорд Ривэн.
Шун-Ди кивнул.
— Вам знакомо это имя, милорд?
— Да уж, — лорд, хмыкнув, провёл ладонью по лицу. Даже в полумраке Уна видела, как он побледнел. — Более чем. Один из тауриллиан, изгнанных Альеном. Он выглядел как белый волк. В смысле, предпочитал выглядеть. Я хорошо помню его, но лучше бы не помнил.
— Изгнанных, — прогудела медведица. Уна вздрогнула: она понимает ти'аргский?… Но тут же посмеялась над собой: было бы странно, если бы духи-атури не понимали хоть какое-то из наречий мира. И для этого им совсем не нужно пить кроличью кровь, поднесённую оборотнями. — Да, правильно. Вновь изгнанных. Я больше не слышу их песен, не вижу их лиц… Давно, очень давно. Цидиус был здесь ещё до того, как Пустыня Смерти оградила их.
Значит, до того, как люди заточили бессмертных тауриллиан своей магией — а Индрис говорила, что случилось это около двух тысяч лет назад… Уна сглотнула ком в горле.
— Я Бергарот, — произнесла медведица. Имя было рычащим, большим и древним, как эти горы; Уна и без того чувствовала себя жалкой, немощной букашкой во время пути через них — как и раньше: в море, в степи кентавров, в лесу… Слишком огромным, прекрасным и сильным было всё это — такие красота и сила подавляли её человеческую сущность. Это било по её уверенности, и без того сходящей на нет. — Дух горной земли. Я храню это место и хочу знать, кто вы и зачем явились. Я вижу, что никто из вас не замыслил подлости. Но, быть может, вам вовсе не место в лесу Эсаллар, — медведица помолчала, шумно дыша; пучки травы на её боках вздымались и опадали. — И вы столь разные. Малыш-боуги, Эсалтарре с горячим дыханием, кентавр, лис-перевёртыш… Это необычно. А таких, как вы трое, я не видела ещё дольше, чем Цидиуса. Давно, очень давно.
Уна уже предчувствовала, как будет просыпаться по ночам от этого рокочуще-печального «давно, очень давно». Новая деталь в кошмарах.
— Это люди, о Бергарот, — сказал Лис, тайком поправляя повязку под рубашкой. Другую, на лбу, он уже не носил: ранка от копыта Лурия-Гонта почти зажила — лишь маленький шрам и синяк остались. Вот кому впору сражаться с рыцарями короля Хавальда. — Из смертных, покинувших эту землю. Они приплыли с востока, ибо им нужна помощь древесных Эсалтарре.
— Им всем? — прогудела медведица.
— Мне, — вдруг — неожиданно для самой себя — решилась Уна. — Только мне. Я ищу своего отца. И… — она осеклась под взглядом с этой круглой каменной морды (лица?…), покрытой зелёным мехом-травой, но поняла: говорить надо всё и сразу. Как бы сильно она ни любила откладывать самое главное и трудное на потом. — Он — тот, кого здесь называют Повелителем Хаоса.
Уна ждала рыка возмущения, или снисходительного смеха (если каменная медведица умеет смеяться — интересный вопрос…), или равнодушия — какой угодно реакции, кроме той, что последовала. Бергарот задумчиво склонила на грудь пушистую тёмно-зелёную голову — Уна только что заметила, что на одном из маленьких круглых камешков-ушей желтеет одуванчик, — и мягко сказала:
— Вот как. Ты ищешь отца. Это хорошее дело.
Лис скептически выгнул бровь. Уна и сама усомнилась, что поняла правильно.
— Да, но… Он…
— Хорошо, когда дети рядом с родителями, — из каменной пасти вылетел вздох — тяжёлый и протяжный, как рокот далёкого горного обвала. Снаружи — где-то над тропой и пещерой — опять закричали коршуны: будто слышали Бергарот и приветствовали её пробуждение. — Раньше у меня было много детей в горах и в лесу. Я видела, как каждый из них пришёл в Обетованное и ушёл отсюда. Неправильно, что мы порознь.
