— Да, так её звали, — сказала медведица. — Тааль. Я вижу в тебе ту же силу, что в ней, смертное дитя. Силу, спрятанную под слабость.
Силу? Уна отпустила кулон и едва не рассмеялась сквозь слёзы.
— Скорее наоборот. Я слабая, о великий дух, — она почувствовала пронзительный взгляд Лиса и быстро добавила: — Слабая, как все люди.
— Слабый не скажет такие слова.
Красивая мысль, но, к сожалению, бесполезная. Быть может, каменная медведица и видит её насквозь — но не знает, как часто она бежит от своих желаний и страхов, как всю жизнь прячется от них в книгах, чувстве долга и монотонных привычках повседневности. Духи наверняка видят силу магии — но не ту, другую, которая даётся или не даётся от рождения. Или выковывается волей: Уна никогда не знала, чего в этом больше. В любом случае, той силой судьба её обделила — и ничего не поделаешь.
Иней подошёл к лапе Бергарот и уткнулся носом в покров травы и молочных кисточек тысячелистника. Медведица со скрежетом приподняла другую лапу — будто хотела приласкать дракона (Уна вздрогнула), — но потом, к счастью, передумала.
— Тебе сопутствует Эсалтарре, дочь Повелителя Хаоса, — в рычащем рокоте послышалась улыбка. — Едва ли он летал бы за той, чьи намерения бесчестны. Он покинул яйцо рядом с тобой?
— Не совсем, но мать завещала его этой смертной, о Бергарот, — патетично произнёс Лис. Уна чувствовала, что ему уже не терпится достать лиру и сочинить балладу об их беседе с медведицей. — Я не решился пойти против её воли.
Маленькое облачко пара, выпорхнув из пасти Инея, на миг пригнуло тысячелистник. Протестует, что Лис не сказал о его собственном желании остаться с Уной?…
— А кто отправил вас к Эсалтарре из леса?
— Мои старшие сородичи, — пискнул Тим и порозовел от благосклонного взгляда медведицы, точно счастливый влюблённый — так, что под румянцем исчезли веснушки. — Из-под холма Паакьярне.
— Паакьярне… — прогудела Бергарот. Иней уже бесцеремонно улёгся на склоне её мягкой замшелой лапы, свесив хвост. — Красивый холм на юге. Я помню запах и голос его сосен. Давно это было, очень давно. Значит, плуты-боуги направили вас к древесным Эсалтарре? Возможно, это верный совет: встарь они хранили знания о границах между мирами. Свобода Хаоса и его страсть к жизни была им ближе, чем иным. Они парили, не боясь его пламени… Но то было давно, очень давно. В ту пору эти земли были живее, а мы, их хранители — гораздо счастливее. Теперь же иссякает магия, уходят бессмертные, и постоянно клонит в сон… — медведица помолчала, глядя на Инея. Тот уже свернулся, как всегда сворачивался для сна, прикрыл янтарные глаза и явно собрался подремать на зелёном ложе. — Возможно, я и сама знаю, какой способ предложат вам древесные Эсалтарре. Есть один — самый надёжный. Но он жесток, как любая подобная магия. Обряд такой силы всегда требует жертвы.
— Чьей жертвы? — быстро спросил Лис.
— Не твоей, перевёртыш, — с долей насмешки отозвалась Бергарот. — И не той, на чей зов должен будет откликнуться Повелитель.
— Но тогда…
— Всему своё время, — в каменном голосе медведицы — до сих пор по-своему мелодичном — впервые послышалась суровость. Та же сдержанная суровость, что прозрачным ореолом окружала горбы здешних гор — особенно по ночам. — Вы узнаете всё сами, если они пожелают говорить с вами… А они наверняка пожелают. Среди вас я вижу одного с одержимым любовью сердцем. Такую любовь лесные Эсалтарре чуют издалека и на многое ради неё готовы.
Сначала Уна предположила, что Бергарот говорит о Шун-Ди. Сейчас, вот сейчас он начнёт краснеть и хвататься за чётки… Но вместо этого покраснел и потупился Фарис-Энт.
Да, его загадочная крылатая Возлюбленная и вправду может стать им подспорьем. Почему она раньше не задумалась о том, что и это высокое чувство можно использовать?…
— Как твоё имя, дочь Повелителя? — вдруг спросила Бергарот, великодушно не заставляя кентавра отвечать.
— Уна. Уна Тоури.
Зачем она прибавила «Тоури»? Будто мрачная история её рода имеет какое-то значение здесь, в зелёных пещерах запада.
Лис ухмыльнулся и прошептал:
— А где же «из Кинбралана»? Все жаждут услышать Ваш полный титул, миледи.
Уна не отреагировала на эту жалкую попытку укола. Бергарот — тоже.
— Подойди, Уна Тоури.
Приказу, отданному таким голосом, трудно было сопротивляться. Уна шагнула к цветущей, трепещущей от дыхания травы каменной массе; сияющие глаза Бергарот, не мигая, упирались в неё. Она вопросительно заглянула в них снизу вверх.
— Прикоснись ко мне.
Уна слегка опешила. Тим, услышав такое распоряжение, тихонько вздохнул — не то от зависти, не то от умиления — и, сорвав один из маков, подул на него; мак покрылся чёрными полосками, те за загнулись, вытянулись — и обратились в полупрозрачные паучьи лапки. Красные лепестки съёжились, опушились, и новоявленный паук бодро пополз к выходу из пещеры.
Как символично.
— Не бойся. Прикоснись.
