Она снова подумала, что неправильно поняла. От каменной темноты впереди пахло зеленью и влагой; голубоватый огонёк едва разгонял мрак там, где должна была находиться грудь Бергарот. Уна сделала ещё один шажок, оказавшись почти в объятиях медведицы — между широких лап.
— Дотронься до меня, Уна Тоури, — в третий раз попросила-приказала Бергарот. Иней уже уснул, и не с кем было посоветоваться. Уна тщетно пыталась собраться с мыслями. Просто протянуть руку — и коснуться?…
Почему-то это казалось немыслимым кощунством. Примерно как ставить своё имя под словами, написанными кем-то другим, или целовать чужого возлюбленного.
Или носить в себе Хаос, осознавая, что какой-то части тебя это нравится. И что дело тут не столько в магии, сколько в чём-то другом.
— Ну же, — нетерпеливо прошипел Лис. — Сейчас не время не подчиняться.
Причём здесь неподчинение? Неужели он не понимает, что ей страшно?…
Ничего не бойся, — говорила ей Индрис. Но легче сказать, чем переступить невидимую черту. Уна заметила, что всё чаще многое в её жизни зависит от того самого шага — маленького, но бесповоротного. Она допустила его, например, с матерью, когда вытянула из неё признание с неумолимостью палача, или с Двуликими, в лесу — когда показала, что и сама обладает не одним лицом. И не допустила с Лисом.
Наверное.
Лорд Альен дотронулся бы. Он касался и чего-нибудь пострашнее, ведь так?
Эта мысль словно подтолкнула Уну в спину. Она положила ладонь на распластанное пятно мха — между двумя кустиками тысячелистника. Там, подо мхом, был холодный вздыбленный камень, а ещё глубже — медленно билось бессмертное сердце духа.
Уна зажмурилась. Свет и сила снизошли на неё — первозданные, пульсирующие соком и ростом. Магия из всего её существа потянулась к этому свету — отчаянно и бездумно, как дитя к матери, росток к солнцу; поток Силы властно смыл все препятствия, сомнения и вопросы, зудевшие внутри. Похожий восторг охватил её, когда она впервые коснулась сознания Инея — но там это был юный восторг, яркое, исполненное порывистой мощи мировидение дракона-детёныша. А теперь на Уну словно бесстрастно, со снисходительной ласковостью смотрело само время — армии, волны дней, один за другим улетавших в вечность.
Может, четвёрку богов люди тоже принесли отсюда, с земель запада? Может, говоря о богах, они имели в виду атури?…
И вдруг то, что она отвергала в себе — больное, жестокое, рвущее душу на части, накрепко связанное с силами роста, рождения и умирания, но не имеющее ничего общего с разумом и Порядком, — присмирело перед этой вечной бесстрастностью. И она увидела его горение, его право на жизнь — такое же, как у всего в Мироздании.
Синь глаз — терновые шипы — далёкая старая боль — смех водяного духа по имени Эоле, его отражение в сапфире на кулоне — «Ты совсем как та майтэ, но, возможно, будешь покрепче — хотелось бы! В любом случае, мне уже достаточно весело».
Уна выдохнула, открыла глаза и отняла ладонь от груди Бергарот. Кулон на шее горел алым — совсем как мак, сорванный для неё Лисом.
— Иди дальше, Уна Тоури, — проговорила медведица. — Если правда хочешь вернуть отца, соглашайся на любую цену. Иди, и найдёшь его. Зови, и он отзовётся.
Наместник не заметил, как началась метель. Она возникла будто бы не сверху, а снизу: жалкая белая труха, отторгнутая землёй. Мошки снега закрутились в подмороженном воздухе, ветер проник под плащ и длинную куртку, подбитую мехом. Корявые раскидистые вязы, дубки и липы, росшие в саду, исчезли за молочно-белой пеленой; пурга на миг затянула даже тот кусок блёклого неба, что мог видеть наместник.
Он остановился у куста сирени (точнее, помнил, что здесь растёт именно сирень — теперь куст превратился в растрёпанное шарообразное нечто), чтобы накинуть капюшон и прокашляться: глотнул ледяного воздуха, и горло сразу сдавил спазм. От кашля, как обычно, усилилась боль в боку. Зря он вышел на прогулку в сад — нужно было остаться в постели.
Раньше, когда днём или вечером выдавался свободный час (то есть крайне редко), наместник любил пройтись по саду резиденции — вне зависимости от времени года. Сад был маленьким, его план при разбивке обсуждался с наместником, так что расположение деревьев, кустов, скамеек и фонтанчиков он помнил наизусть. Но смотреть на них никогда не надоедало — почти как на змеек в лаборатории. Наместник прохаживался по узким аллеям — зелёным летом, золотисто-коричневым осенью или застывшим под белыми шапками зимой — и думал о делах. Постепенно мысли прояснялись, а к телу возвращалось умиротворение; к концу прогулки — примерно у кустов шиповника возле кованой ограды — наместник уже знал, как следует поступить в волнующем его положении. Приняв решение, он возвращался внутрь и потом чувствовал себя гораздо лучше, даже если приходилось работать допоздна.
Так было раньше — до того, как болезнь окончательно скрутила его.
Наместник побрёл мимо сирени и вязов, наклонившись, чтобы снег не летел в лицо. Деревья проглядывали из-за пурги, точно белые звери в засаде…
