— Возвращайся в лес, Уна Тоури, — без предисловий сказал Фарис. Его взгляд — опустевший, остановившийся — был взглядом того, кто уже не повернёт назад. Уна знала, что и сама выглядит так же — сколько бы Иней ни насмехался над её потрёпанным видом. — Я не пропущу тебя дальше.
— Сначала выслушай меня.
— Я слышал достаточно, — кентавр перехватил палку поближе к середине — удобнее для удара наотмашь или броска. На Инея, который враждебно зашипел и расставил крылья, он не обращал внимания. — Не вынуждай меня поступать дурно и искривлять свой Гирдиш, Уна Тоури. Я не хочу причинять тебе боль.
Уна сглотнула сухость в горле. Наверное, было всё же опрометчиво не выпить с утра ни глотка воды… Серо-зелёная громада скалы нависала над ними, вдавливаясь в небо, а справа лес Эсаллар темнел покатым ковром. Земля здесь была влажнее, чем выше в горах, и в воздухе колыхалась морось от речки. На валуне за Фарисом дремала бурая ящерка: ранние лучи ещё не разбудили её. Мирный западный день под ясным, точно отмытый хрусталь, небом, среди цветов и кипарисов, в чаше долины под склонами гор. Такой же мирный, как все прочие — но отчётливо пахнущий смертью.
— Так не причиняй её, Фарис. Я делаю лишь то, что необходимо.
Кентавр грустно улыбнулся в бородку.
— Так думают и говорят все смертные… И бессмертные, наверное, тоже. Но не всегда мы правы, — он покосился на Инея, словно извиняясь, и сделал шаг к Уне. Крошечный шаг — но она с трудом удержалась от того, чтобы броситься наутёк. — Я был рад помочь тебе и твоим друзьям. Я не имею ничего против тебя или твоего отца, покорен воле садалака. Но есть одна мера выше иных, мера сродни безмерности. Я не могу и не хочу идти против неё. Йарлионн не умрёт.
— Я хочу этого не больше, чем ты. И сейчас иду в пещеру Бергарот, чтобы остановить всё это.
— Не верю, — просто и печально сказал Фарис. — Ты хотела бы, чтобы твои намерения были такими, но это неправда. Иногда мы лицемерим так часто, что маски одна за другой нарастают на лицо. Так слабый становится шутом, а сильный — тираном.
— Это твои слова? — впечатлившись, поинтересовалась Уна.
— Нет. Из одного древнего трактата, который я переводил, — Фарис вздохнул, глядя на лес. Ящерка на валуне проснулась и юркнула прочь, блеснув чешуйками. — Трактата тауриллиан. Но я согласен с ними. Ты не хочешь лицемерить, но лицемеришь сейчас, Уна Тоури. Ты не станешь препятствовать смерти Йарлионн, если это вернёт твоего отца. Очевидный расклад.
— Ничего очевидного. Если ты выслушаешь меня, я объясню…
— Здесь нечего объяснять, — Фарис ещё раз шагнул к ней (тук-тук — сдержанно произнесли копыта). — Ты когда-нибудь любила, Уна Тоури?
В вопросе не было ничего обидного, но почему-то он обжёг её, как звонкая пощёчина. Сначала пришла мысль о лорде Альене, потом — тут же — о Лисе. Ни последовательность, ни состав не обрадовали Уну; к тому же она догадывалась, о какой любви говорит кентавр, и подозревала, что оба этих чувства имеют с ней мало общего. Да что там — они вообще далеки от того, что можно назвать любовью.
Или она совсем не понимает, что это. Такой вариант даже вернее.
— Нет. Наверное, нет.
— Тогда естественно, что ты не понимаешь меня. Но я люблю Йарлионн, — Фарис приподнял палку. Его спокойствие после недавнего исступления казалось странным — и в то же время жутковато-логичным. — Люблю больше себя, больше Обетованного. Больше добра и разума. И, если понадобится, пролью ради неё кровь. Ночью я поднимался к пещере медведицы, но не смог войти: вход запечатан, завален камнями, словно его и не было. И изнутри — ни звука. Но это магия, поэтому не сомневаюсь, что перед тобой камни расступятся… И всё же ты не пройдёшь. Поверни назад, пока не поздно.
Уна прикрыла глаза и, мысленно удерживая Инея, коснулась зеркала на поясе. Кончики пальцев закололо привычным предвкушением. Жаль, но толмач напросился сам. Видимо, не только людей любовь толкает на безумные поступки — грязно-безумные, какой бы прекрасной она ни была. Так тёрн оплетает чистые розы. Не из любви ли выросло тёмное могущество отца, его кощунственный игры со смертью?…
— Не думаю, Фарис. Лучше уйди с дороги.
Кентавр поднял палку ещё выше и провёл копытом по земле, оставив тёмную борозду. Над горами тревожно вкрикнул коршун — то ли встречал новый день, то ли спасался от дракона на охоте. Уна выбросила вперёд руку, усилием воли направив жар Дара от мозга и сердца к предплечью, локтю и ладони; цепочка знаков заклятия, которым научила её Индрис, с готовностью вспыхнула в сознании. Между пальцев заплясали язычки зеленоватого пламени — по-колдовскому холодного, цвета весенней травы. Как в очаге в домике боуги.
Глаза Фариса сузились.
— Значит, магия? Что ж, так я и знал. Ты и правда хочешь её смерти, ведьма!
