В следующий миг его разорвало на куски и унесло куда-то цветастым вихрем. Желудок скрутило — хотя и желудка уже не было; Шун-Ди нёсся в сжавшемся пространстве, не ощущая собственного тела. Гудящая дрожью магия — волна за волной — проходила сквозь него, и это было приятно и жутко сразу. Падая на живот — на мягкий мох поверхности Паакьярне, — Шун-Ди с тоской подумал, что утро могло бы быть и менее насыщенным.
А потом посмотрел вверх, и серебряное сияние будто сказало ему: нет, не могло бы. Да и зачем?
Распахнув крылья, над соснами парили драконы — двое серебристых, как Иней, и один ярко-алый. И один из серебристых — точнее, одна…
— Рантаиваль! — крикнул Лис, и восторг звенел в его крике.
Это и в самом деле была она. Шун-Ди не думал, что ещё когда-нибудь увидит её — ту единственную из драконов, которая, по какой-то странной прихоти заинтересовавшись им, подпустила его к своим словам и разуму. Смертный не может мечтать о большей чести; он откуда-то знал это, хотя никогда прежде не общался с драконами. А потом Рантаиваль, вызвав ступор у Шун-Ди и с десяток язвительно-завистливых высказываний у Лиса, отдала ему своё яйцо. Память о её лебединой шее, о серебристых чешуйках на щеках, о тёмно-золотых глазах, горящих где-то над верхушками деревьев (так, что приходилось до боли в шее запрокидывать голову — и то была приятная боль), осталась в Шун-Ди как послевкусие сна.
Такого же размытого и нереального, как то, что он видел под лунным светом в Лиайе.
И теперь Рантаиваль летела к Паакьярне в обществе двух соплеменников. Шун-Ди из тысячи узнал бы неспешные взмахи её крыльев, оттенок чешуи, заострённый кончик хвоста… И теперь он знал, в ком эти черты — не повторились, но возродились по-новому, словно иначе напетая песня.
Серебристая молния скользнула мимо: Иней, всё ещё не способный летать, бежал к тому месту, куда должна была сесть Рантаиваль. Он вытянул шею и басовито рычал, испуская клубы пара; каждая его косточка так отчаянно рвалась вверх, что на бессильное перевязанное крыло было больно смотреть. С высоты Рантаиваль зарычала в ответ. Сердце Шун-Ди истерически колотилось об рёбра — и вовсе не от недавнего бега.
— Они ведь видятся впервые, да? — прошептал лорд Ривэн, догадавшись.
Конечно, впервые. У Шун-Ди не было сил ответить.
Он смотрел на мечущегося Инея, на Рантаиваль — и думал о своей матери. Когда становилось особенно тяжело, он часто вспоминал её худенькие руки, острые ключицы и нежный приглушённый голос. Ещё — кисловато пахнущий пот от непрерывной работы. Вот, пожалуй, и всё. Из туманных воспоминаний детства он мало что уберёг, и мать всегда сливалась в них с болью утраты, болью каждодневного унижения, болью от плетей хозяина… Просто с болью — любой. В минуты отчаяния он снова и снова думал о ней, звал её — до того, как повзрослел и, осмыслив веру в Прародителя, заменил этот тщетный зов молитвами.
Она никогда не приходила, потому что умерла. Умерла, и этот простой факт долго не укладывался у него в голове.
Наверное, до сих пор не уложился.
Шун-Ди посмотрел в ту сторону, откуда прибежал Иней, и увидел Уну и лорда Альена — они стояли поодаль, где в просветах между соснами виднелись побережье под склоном и синяя гладь моря. За плечом лорда Альена (Шун-Ди вздохнул) стоял, ухмыляясь, Дуункур. Уна выглядела притихшей и почти счастливой.
Наконец когтистые лапы коснулись земли, и Иней бросился к матери. Шун-Ди впервые осознал, насколько он мал — едва ли не до трогательности — по сравнению со взрослыми драконами: возвышаясь над ним, Рантаиваль казалась ожившей горой серебра. Будь оба людьми, они, наверное, заключили бы друг друга в объятия и всплакнули; но кто знает, плачут ли драконы?… Если и да — они наверняка скорее умрут, чем позволят, чтобы это увидели посторонние. К Шун-Ди уже давно пришла мысль, что в чём-то драконы не отличаются от гордых и независимых людей.
Не таких, как он сам.
Рантаиваль вытянулась, улеглась на живот, задевая боками и крыльями стволы сосен, и, изогнув шею, коснулась лба Инея своим лбом. Оба замерли и закрыли глаза. Никто не произнёс ни слова; два других дракона опустились на холм в мягкой, затопляющей слух тишине. В соснах шумел ветер, и Шун-Ди ощущал в воздухе пьянящую дрожь. Магия.
Они беседуют? Или, может быть, мать делится с сыном воспоминаниями? Он не дерзнул гадать.
Лис рядом с ним млел от счастья: зрелище, скорее всего, уже пробудило в нём пять-шесть замыслов для песен. Улыбался, перебирая струны невидимой лиры своими чуткими пальцами. Уна тоже улыбалась, но по-другому. Даже во мраморно-красивом лице лорда Альена что-то изменилось. Это было особое мгновение, слившее их не ведомой прежде близостью.
Шун-Ди не знал, сколько времени прошло, когда драконы разомкнули прикосновение — возможно, пара минут, а возможно, больше часа. Рантаиваль запрокинула голову к небу и издала свой знаменитый рёв; Шун-Ди еле успел зажать уши, но их всё равно заложило. Самые молодые и тонкие сосны пробрала заметная дрожь. Лорд Ривэн побледнел и подался назад.
