Осколки голограммы полностью

О Некрасове быстро и навсегда сформировалось представление как о художнике, тонко чувствующем спрос публики и умеющем этот спрос удовлетворить. Суждение Соловьева и Авсеенко обнаруживает взгляд на поэта и на художественное произведение как на нечто, буквально соотнесенное со злобой дня. Критик рассуждает о недостатке злободневности, говоря о художественном тексте и о поэте. Злободневность – это требования к журналисту, труд которого, действительно, в большой степени заключается в том, чтобы предоставить публике новую информацию. К ипостаси Некрасова-художника, поэта, таким образом, применяются те же мерки, что и к Некрасову-журналисту. И в этом подходе оба критика, стоящих на других эстетических позициях, чем поэт, рассуждают вполне в русле некрасовской традиции, которая для самого Некрасова отнюдь не ставит рамки его творческим исканиям.

Литературная традиция стихотворения Н.А. Некрасова «Баюшки-баю», одного из самых известных его произведений, прослежена в литературоведении лишь в общих чертах. В 5-томном собрании сочинений Некрасова, а также в 12-томном Полном собрании его сочинений не рассматривается вопрос о литературной преемственности этого произведения, излагается только история его создания и первого авторского прочтения[301]. Умирающий Некрасов написал это стихотворение» 3 марта 1877 г., готовя свой поэтический сборник, первоначально называвшийся «В черные дни» и вышедший под названием «Последние песни». «Баюшки-баю» замыкало этот сборник². Стихотворение примыкает к числу наиболее «протестных» стихов той эпохи, любимых революционно настроенными людьми. В академическом пятнадцатитомном полном собрании сочинений и писем поэта Г. В. Краснов, автор комментария к «Последним песням», утверждает, что стихотворение «отталкивается от общей и собственной литературной традиции: “Казачья колыбельная песня” М. Ю. Лермонтова и ряд ее перепевов в русской поэзии (“Песня русской няньки у постели барского ребенка (Подражание Лермонтову)” Н. П. Огарева, например), в том числе в творчестве самого Некрасова (“Колыбельная песня” (“Спи, пострел, пока безвредный…”), 1845). Стихотворение созвучно также некрасовской “Песне Еремушке”(1859; III: 488)»[302]. Для комментатора очевидны традиции сатиры, перепева, подражания и колыбельной.

В продолжение разговора о литературной традиции и источниках этого произведения правомерно назвать еще один: поэму М. Ю. Лермонтова «Мцыри». Явственней всего заметны читателю переклички некрасовского текста с песней рыбки над умирающим Мцыри.

«Мцыри»

(Лермонтов. II: 422—23)

«Баюшки-баю»

(III: 203–204)

Прежде всего обращает на себя внимание рифма заключительных строк: не утаю – люблю – струю – мою – свою – баю-баю. Совпадает и размер: четырехстопный ямб. В поэме Лермонтова клаузулы только мужские[303], в стихотворении Некрасова – чередование мужских и женских клаузул. Но рифма, построенная на одном и том же звуке, и у Лермонтова и у Некрасова падает на строки с мужской клаузулой. У Некрасова строка с этой рифмой завершает стихотворение и вдобавок акцентирована повтором, что усиливает фонетическую близость двух текстов.