При сопоставлении процитированных отрывков некрасовский повтор «баю-баю-баю-баю» делает еще более явной для читателя жанровую природу песни рыбки как части лермонтовской поэмы. Это колыбельная: песня призывает уснуть, обещает утешение. К жанровым признакам колыбельной можно отнести то, что ее поет женский голос.
Сон в фольклоре и романтической литературе традиционно символизирует небытие. В «Мцыри» и «Баюшки-баю» в словах колыбельной засыпающий слышит обещание лучшей жизни – загробной. Песня рыбки усыпляет того, кого ждет последний сон: Мцыри умирает от раны в груди и от тоски. В стихотворении Некрасова лирический герой, предельно близкий самому поэту, не обманывается относительно своего ближайшего будущего – скорой смерти от мучительного недуга. Дневниковая запись поэта: «Худо, читатель! Мой дом – постель» (XIII-2:63), сделанная в начале создания «Баюшки-баю», перекликается с первой строкой колыбельной рыбки: «Усни, постель твоя мягка…» (Лермонтов. II: 422)[304].
Герой поэтического текста испытывает предсмертную тоску. У Лермонтова: «Унесть в могилу за собой ⁄ Тоску по родине святой…» (Лермонтов. II: 419), «Напрасно грудь⁄ Полна желаньем и тоской» (Лермонтов. II: 420)[305]. Стихотворение Некрасова начинается словами: «Непобедимое страданье, ⁄ Неутолимая тоска…» (III: 203).
О приближающейся кончине обоих героев свидетельствует бред. У Лермонтова: «Я умирал. Меня томил ⁄ Предсмертный бред» (Лермонтов. II: 422); «Тут я забылся. Божий свет ⁄ В глазах угас. Безумный бред ⁄ Бессилью тела уступил…» (Лермонтов. II: 423). Некрасов в марте месяце, еще не решившись на операцию, которая ненадолго продлит его жизнь, пишет в процитированной выше дневниковой записи: «гран опия делает меня идиотом, не всегда давая сон» (XIII—2: 63), а в письме к А. А. Краевскому – «Умирал» (XV-2: 150). Поэт в реальности переживает состояние бреда либо близкое к нему. То же переживает его лирический герой, которому в последний раз является его муза, а затем слышится убаюкивающий голос. Метафора в «Баюшки-баю» возвращается к прямому смыслу.
Мцыри томится от «огня» – зноя и жара (воспаление раны в груди):
И, как его, палил меняОгонь безжалостного дня.Напрасно прятал я в травуМою усталую главу:Иссохший лист ее венцомТерновым над моим челомСвивался, и в лицо огнемСама земля дышала мне.(Лермонтов. II: 420–421)
Прощай, отец… дай руку мне;Ты чувствуешь, моя в огне…(Лермонтов. II: 423)
Рыбка обещает ему утешительную прохладу:
Казалось мне,Что я лежу на влажном днеГлубокой речки – и былаКругом таинственная мгла.И, жажду вечную поя,Как лед холодная струя,Журча, вливалася мне в грудь…(Лермонтов. II: 422)
Дитя мое,Останься здесь со мной:В воде привольное житьеИ холод и покой.(Лермонтов. II: 422)
Лирическому герою Некрасова голос матери также обещает прохладу, в контексте стихотворения имеющую значение утешения, покоя и последнего сна: «Пора с полуденного зноя\ ⁄ Пора, пора под сень покоя: ⁄ Усни, усни, касатик мой!» (III: 203). Рифма «покой» («покоя») усиливает повторяющуюся у обоих поэтов антитезу огня – муки и прохлады – покоя. Близкий сон («усни») в обоих случаях указывает на переход от мучительного огня (зноя) к прохладе покоя. Сон и будущая жизнь подарят утешение и радости.
Это обещание светлого будущего в несколько прямолинейной интерпретации и придало стихотворению Некрасова «революционный» смысл: «Свободной, гордой и счастливой ⁄ Увидишь родину свою» (III: 204). Некрасовский образ родины также уточняется путем сопоставительного анализа с поэмой Лермонтова.
