Хочется завыть в голос: «Фил, ты не делаешь лучше! Прекрати бесить этого ублюдка!» Но Фил утратил остатки самообладания в тот момент, когда Дыбенко приказал своим шестеркам заломить мне руки.
– А, точно. – Дыбенко снимает пиджак, сбрасывает с крючков на стене полотенца и вешает его вместо них. – У тебя же нет родителей!
Фил выпрямляется во весь рост, а Дыбенко с самодовольным видом закатывает безукоризненно белые рукава рубашки. Если Фил продолжит вестись на провокации, белой она будет оставаться недолго.
– Фил, не слушай его! – кричу я, видя, что он вот-вот выйдет из себя.
– Зачем ты притащил сюда ее?! – пропустив мимо ушей дерзкий выпад, Фил снова берется за свое. – Хотел выманить меня?
Продолжаю медленно двигаться к тумбе. С каждым шагом блик на лезвии ножа ползет все выше к кончику.
– Мне не нужно тебя выманивать, Филипп. Я прекрасно помню, где ты живешь. А она, – Дыбенко с безразличием указывает на меня, – заключила со мной сделку. О, Филипп, не стоит делать такое лицо! Я поставил абсолютно безобидное условие! Я прав, Ангелина?
Стас смотрит на меня, но Фил не оборачивается.
– Д-да, – роняю тихо и делаю новый крошечный шаг.
– Зачем? – глухо произносит Фил, и от звука его голоса внутри расползается сеточка трещин.
Молчу, потому что ни один мой ответ ему не понравится. Зато Дыбенко все никак не может насытиться моментом.
– Я надеялся, что Ангелина вразумит тебя. Хватит уже упускать шансы!
Точно. Хватит!
Подбегаю к тумбе и хватаю нож. Фил оборачивается на меня, широко распахнув глаза, в которых читается панический ужас.
«Зачем?!»
Он пытается поймать меня, когда бросаюсь на Дыбенко, но я оказываюсь неожиданно быстрой и юркой. Проскакиваю мимо Фила и заношу нож, чтобы ударить Дыбенко в горло или грудь. Для нас – это единственный шанс сбежать. Единственная возможность стать свободными.
Но боль пронзает запястье, а горло рвет крик. Нож со звоном падает на белый кафель. Однако лежит он там недолго.
– Ангелина, – цокает языком негодяй, – никогда не берись за оружие, если не умеешь им пользоваться.
А в следующий миг холод тонкой ниточкой скользит по моей шее.
Тонкую, еще неглубокую ранку пощипывает. Из глаз брызгают слезы, которые размывают взор.
– Пусти ее! – ревет Фил и, судя по звуку и мыльному пятну его силуэта, бросается в нашу сторону.
В ту же секунду боль становится сильнее. Дыбенко глубже вдавливает клинок в мою шею, но все еще недостаточно для того, чтобы убить или серьезно ранить.
– Еще шаг, и я вскрою ей глотку.
Фил безоружно поднимает руки и замирает. Дыбенко же грубо встряхивает меня и прямо в ухо рявкает:
– И после этого ты надеешься, что я останусь к вам благосклонен?! Забудь, что я тебе обещал!
– О чем он? Ангелина?
– Ты, – рычит Дыбенко и ножом указывает на Фила, – никогда не выберешься из ямы собственного дерьма. Можешь забыть о повышении или возможности избавиться от меня! Ты будешь делать все, что скажу, ублюдок. Будешь торговать моим товаром, иначе я начну торговать твоей девкой! Будешь моим курьером днем и ночью, иначе я грохну эту суку у тебя на глазах!
Он со всей силы пихает меня в спину. Я захлебываюсь глотком воздуха и падаю на пол. Боль сотрясает все тело, а рыдания мешают дышать. Фил тут же опускается рядом, обнимает меня в заботливый кокон рук. Раньше мне казалось, что его объятия – самое безопасное место на свете.
Но я ошибалась.
Пока Стасу Дыбенко все сходит с рук, покоя мы не найдем нигде.
– Будь послушным песиком, Филипп, и не забывай, что она – последний твой близкий человек.
Я задыхаюсь. Задыхаюсь от паники, слез, ужаса и нахлынувшего чувства безысходности. В голове не вяжется, все кажется каким-то нереальным.
Последний близкий человек? Но как же…
– Что с моим братом? – Фил пытается говорить жестко и громко, но голос его предательски дрожит.
– Данил Рехтин давно мертв, – беззаботно говорит Дыбенко, и даже я чувствую, как мир покачнулся. – Я не терплю должников и тех, кто косячит.
– Н-но я говорил с ним… Ты давал мне позвонить ему после каждой выплаты.
Когда Дыбенко смеется, меня начинает не на шутку тошнить.
– Ты даже не понял, что все это время общался с диктофонными записями. Идиот.
Дыбенко уходит, и я впервые слышу, как плачет Фил.
Он трясется в глухих рыданиях, скорчившись рядом со мной на полу. Неподалеку валяется нож, но нам обоим на него плевать. Единственный шанс застать Дыбенко одного и врасплох упущен. Но сейчас, глядя на холодный клинок, испачканный моей кровью, я не понимаю, о чем думала…
Неужели я серьезно собиралась убить?
Руки дрожат, в глазах стоят слезы, а в горле – горький ком подступившей рвоты. Бегу к раковине, кашляю, сплевываю остатки вывернутого наизнанку желудка и все никак не могу успокоиться.
Если Дыбенко захочет, он может давить теперь и на меня. Покушение – серьезное обвинение, а я преподнесла его на блюдечке.
Сердце стискивает невыносимая боль, когда смотрю на Фила. Он – воплощение горя, высеченное отчаянием и бессилием. Тело скрючено пополам, лоб упирает в колени. Пальцы зарылись в темные волосы и сжимают их, точно намереваясь вырвать.
– Фил, – опускаюсь рядом с ним и обнимаю.
