Но я уже вижу темноволосую макушку одногруппника, он как раз сворачивает к столовой.
– Алан! – кричу я, и тот оборачивается. – Погоди!
Выражение удивления на его лице мне понятно. Больше чем за семестр учебы мы почти не общались, только перекидывались приветствиями, и на этом все.
Он дожидается, пока спущусь, и вместе мы отходим в пустой коридор. Он ведет к библиотеке. Она – не самое популярное место в обеденное время.
– Я что-то в кабинете забыл? Староста вызывает?
Он норовит сбежать, но я заверяю:
– Все в порядке! Просто мне нужна твоя помощь.
Раскосые глаза забавно округляются, а на пухлых губах появляется несмелая улыбка.
– Не представляю, чем могу тебе помочь. – Он пытается слинять, но не даю ему это сделать и иду следом. Дальше по коридору, в сторону библиотеки.
– Давай сразу к делу, – говорю, едва поворачиваем за угол. – Скажи, где ты покупал камеру, с которой сдаешь коллоквиумы?
Мы тут же останавливаемся. Несколько секунд Алан озадаченно смотрит на меня, а затем натянуто смеется:
– Не понимаю, о чем ты.
– Не ломай комедию, Алан! Я слышала, как вы с парнями обсуждали это пару месяцев назад.
– Они шутили.
– Пожалуйста, Алан! Просто дай мне контакты продавца.
Лицо Алана бледнеет. Он смотрит туда, откуда мы только что пришли. Кажется, в коридоре мы не одни. За углом слышатся чьи-то торопливые шаги.
– Ты совсем с ума сошла? – шипит знакомый голос. Я пока не знаю, рада ли его слышать, или появление Мари предвещает лишь хорошую выволочку. – А если бы вместо меня сейчас тут был какой-нибудь преподаватель?
Она хватает меня за руку и крепко сжимает. Не сбежать. Зато Алан мигом испаряется из коридора.
Мы с Мари остаемся наедине.
– Из ума окончательно выжила? Учить стало лень, скатываешься на списывание?
Мы так давно не разговаривали, что теперь даже эта перепалка вызывает улыбку. Я соскучилась по Мари, по назиданиям своей доставучей, но любимой подруги.
В зеленых глазах, как обычно, подведенных ярким карандашом, искрятся молнии. Но смотрю в них и не чувствую ничего, кроме облегчения.
– Я тебе до сих пор не безразлична. – Голос дрожит, в горле встает ком.
Лицо Мари вытягивается, на пару секунд она перестает себя контролировать. Миг, и искры гнева превращаются в слезинки – осколки хрусталя.
– Совсем дурная? – Она небольно бьет меня в плечо. – Я с тобой серьезно разговариваю! Ты в курсе, что будет, если тебя поймают с камерой? Это тебе не наушники. Тут все гораздо серьезнее, и отчислением дело не ограничится!
– Мари…
– Вот что ты собралась списывать? Скажи. Я помогу тебе с предметом. Ты только прекращай фигней страдать, поняла? Если ты… Не хочу я, чтобы тебя из универа выгоняли, ясно?!
Смотрю, как она из непробиваемой и жесткой Мари превращается в моего родного Зяблика, и глаза на мокром месте. Подруга тоже едва не хлюпает носом, хотя старается держать эмоции под контролем. Только я все равно вижу, как она прикусывает дрожащую губу и задирает повыше подбородок, чтобы удержать под веками слезы.
Подходящий ли это момент для примирительных обнимашек? Конечно, да.
– Ты такая дура, Ангелина! Терпеть тебя не могу! – Мари звучно всхлипывает, а я смеюсь, хотя у самой наверняка глаза красные.
– А вот я тебя люблю.
– Если бы ты меня любила, то не сбежала бы, ничего не объяснив! Променяла меня на Фила и Веронику. Подруга года!
– Во-первых, ты незаменима, – отстраняюсь и, не утирая слез, смотрю на подругу. – Во-вторых, я не могла тебе рассказать.
Уже вижу, как Мари возмущенно хмурится и открывает рот, чтобы съязвить. Но успеваю выставить вперед руку и сказать:
– У меня есть основания так говорить!
– Но нет мозгов, чтобы вспомнить – я могла бы тебе помочь!
– Знаю. Поэтому теперь исправлю свои ошибки.
В библиотеке, кроме нас с Мари, никого, но мы все равно занимаем самый дальний столик у закрытого окна. Отсюда хорошо видно весь зал, поэтому мы сразу узнаем, если кто-то зайдет.
Собраться с силами, чтобы вот так вывалить все, что копилось полгода, непросто. До последнего терзаюсь мыслями – а стоит ли? Но я не хочу терять Мари. Мои секреты уже чуть не разрушили нашу дружбу.
– Что же, – выдыхаю я и поднимаю серьезный взгляд на подругу. – Поклянись, что ничего никому не расскажешь.
– Господи, Геля… Куда ты влипла?
– Поклянись.
И только когда с ее губ срывается обещание, я рассказываю все с самого начала – с того вечера на реке, когда Фил украл часы. Не утаиваю ничего. Говорю о Дыбенко, его шестерках и более влиятельных фигурах, что собрались вокруг него.
– У нас есть фотография со списком всех гостей, – произношу еле слышно. Голос срывается на шепот, потому что только так я могу сдержать в нем дрожь.
Не могу без слез вспоминать о том вечере в ресторане. Перед глазами сразу встает образ Фила, которого скрючило от рыданий.
– Фото ничего не даст, – качает головой побледневшая Мари. Эта фраза – первое, что она говорит.
