Черт же побери!!! Как же это все… невыносимо. Невозможно, невыносимо сказать Каре правду… и врать ей — тоже невыносимо!!! Да и как долго Кэлен сможет скрывать от Кары свои чувства к Мэйсон? Кэлен даже застонала — мысленно, конечно. Тупик. Просто какой-то совершенно, абсолютно, категорически безвыходный тупик! Вот что тут выбрать, а? Мучиться, обманывая Кару, — или снять этот груз с совести, причинив Каре боль? Опять же, скрывать правду — тоже ведь подло, не так ли? И если она, эта правда, рано или поздно всплывет — разве Каре не будет больно? Будет. Еще больнее, чем если Кэлен признается ей сейчас. Значит, нужно сказать. Вот найти форму, слова, бог знает что еще, чтобы максимально смягчить удар, и сказать. Да. Ибо вранье — как гангрена: если не удалить сразу кусок омертвевшей плоти, болезнь будет распространяться, занимая все большую территорию. Пока не сожрет всё. Вот и вранье в отношениях — будет расти, пока не разрушит их, отношения. Так что Кэлен не станет врать, нет. Она скажет. И точка.
Поразительно, но сразу стало легче. Кэлен даже задышала свободнее, спокойнее. Расслабилась. А на подъезде к Эдисону, небольшому городку уж в Нью-Джерси, от которого до Юнион-сити было рукой подать — каких-то тридцать с небольшим миль, и вовсе заснула...
Кэлен ругала себя за непредусмотрительность — безголовая же, ну! — в который раз. Нет, ну что стоило заранее поинтересоваться, а какая она, Анна Люис? Мэйсон расспросить, в полицейской базе поискать. Познакомиться заочно! Вот чтобы не выглядеть сейчас идиоткой, не справившейся с собственным удивлением — и позволившей ему, удивлению, отразиться на лице. Мимолетно, секундно — но ведь отразилось же! И Кэлен немного разозлилась на себя за это. Хотя, казалось бы, ну что такого? Не ожидала она, что приемная мать Мэйсон — и Кары, конечно же, — афроамериканка. Вот и удивилась, да. Мимолетно. И злилась на себя.
Впрочем, злилась-то не столько из-за удивления, сколько от растерянности. Даже больше — смущения. Да, именно. Надо признать, Кэлен Амнелл, детектив убойного отдела с десятилетним — на минуточку! — стажем, стушевалась перед невысокой хрупкой шестидесятилетней женщиной. А если совсем честно — Кэлен… застеснялась. Совсем как в раннем детстве, черт побери! Совсем как в свои четыре-пять лет, когда во время семейных прогулок её родители, встретив знакомых, обязательно выдвигали невозможно хорошенькую Кэлен вперед и требовали поздороваться, улыбаться, отвечать на вопросы, рассказывать, что интересного в детском саду… Кэлен жутко смущалась от этого повышенного внимания.
Вот и сейчас, под пристальным, пронзительным — совсем, как у Мэйсон, даром, что они с Анной не родные! — взглядом карих, очень темных, словно горький шоколад, сияющих глаз она, Кэлен, стушевалась. Смущение подогревал еще и пожар из самых разных чувств, бурных, перемешанных, сменяющих друг друга с сумасшедшей скоростью: вот Кэлен тревожится, но через волнение пробивается и любопытство, а следом накатывает страх — и тут же ей хочется смеяться. А затем она уже и вовсе плавится от нежности, услышав, как в ответ на радостное приветствие встретившей их на крыльце своего небольшого дома, хоть и двухэтажного, но довольно узкого, втиснувшегося впритык между двумя более крупными зданиями, Анны: «Ну, здравствуй, ребенок! Иди, обними», — Мэйсон, закатив глаза и буркнув: «Я не ребенок!», запыхтела сердитым ежиком. Но — чуть склонившись и даже будто смягчившись в лице, если Кэлен это не почудилось, — обняла-таки приемную мать, и мужественно снесла все потискивания, похлопывания, пощипывания и комментарии: «Одни кости! Ты там совсем не ешь, в своей Филадельфии? Тощая, как кошка драная мартовская! Все прыгаешь… Когда уже остепенишься, семью заведешь? И впрямь же не ребенок уже!». Кэлен плавилась от нежности, хихикала — мысленно, конечно же, мысленно — наблюдая эту сцену. Веселилась даже. Пока сама не оказалась под прицелом пристальных изучающих — и бесконечно насмешливых, еще более насмешливых, чем у Мэйсон, ну надо же, а! — глаз, после того, как Мэйсон, освободившись, наконец, из крепких материнских объятий, почему-то прикрыв Кэлен собой, сообщила, ворчливо, слегка запинаясь:
— Знакомься, Анна, это Амнелл. Кэлен. Мой напарник. Амнелл, это Анна. Льюис.
— Очень приятно, Кэлен, — и прищурилась, и насмешливого сияния в глазах прибавилось — хотя, казалось, куда уж больше-то? — и пухлые губы расплылись в приветливую, но хитрую, категорически хитрую, улыбку: — Значит, ты работаешь с Мэйсон? Напарник, значит… только напарник, да, Кэлен? — и подмигнула. А у Кэлен — ужас, просто кошмар же, ну! — кровь бросилась к лицу, воспламеняя, заставляя его, лицо, покраснеть, а её, саму Кэлен, окончательно растеряться. Она только и смогла, что улыбнуться — глупо улыбнуться, наверняка же! — лихорадочно соображая: что отвечать на это? Да? Нет? Что, что? И — спасибо, боже! — неожиданно на помощь пришла чертова Мэйсон: сдвинулась, еще больше прикрывая Кэлен собой, повторила совсем уж угрюмо:
— Напарник. Да. Ничего больше.
