Кате начинает смеяться. Ситуация располагает. Мужчина бьёт ее по лицу. Несильно, но она слегка ударяется о стену, сползает вниз.
24
Газлайтинг. Taleqale
– Катюша, ты так сладко спала вчера! Не стал будить. А в шахматы можно и сейчас сыграть. Белыми или черными?
Катя поднимает голову с жёсткой диванной подушки. В комнате светло. Странно, что она не проснулась, как только свет начал проникать в окна. Она трогает затылок - всё в порядке. Смотрит на Яковлева. Белая футболка-поло, джинсы, очки - всё как обычно. В доме тепло. То ли оттого, что Яковлев включил отопление, то ли от солнца, проникшего в каждое из пяти окон.
– У тебя здесь душ есть?
– На втором этаже. Кофе, чай?
Катя поднимается по лестнице. Вчера она на это так и не решилась. Экскурсия ещё была.
– Кофе. Миш, я чего-то не понимаю? Что это было вчера?
Катя начинает сомневаться, что что-то вообще было.
– Я приехал, ты спала - воздух свежий так на людей действует. Будить не стал. А что?
– Экскурсия?
– Катя, что-то не так? Какая экскурсия?
– Нет, всё хорошо. Я в душ.
Екатерина Павловна стягивает джинсы, футболку аккуратно складывает на корзину для белья. Внимательно разглядывает свои руки. Она всё время внимательно разглядывает свои руки. Если где-то облупился лак, нужно подкрасться. На предплечье небольшой синяк. Значит, было? Значит, тащили ее по лестнице вниз? И по второй – узкой? Или?
– Катюша, твой кофе. Плюшки вот ещё. Любишь "Свердловские"? Я обожаю. О моих отношениях с плюшками можно пару томов "Mein kampf" написать.
Миша смеётся, полагая, что хорошо пошутил. Кате начинает казаться, что все реплики Яковлева будто заранее прописаны. Это сценарий? Где камера? Сейчас он предложит пепельницу.
- Кать, не стесняйся, вот пепельница.
А сейчас спросит, ждёт ли меня кто-нибудь дома.
- Тебя дома не потеряли? Я это не к тому, что ехать пора, ехать-то совсем не пора.
- Да нет.
Сейчас спросит, с кем живёт Катерина.
– Так белыми или чёрными?
– Монетку брось.
Чёрные. Кате всегда выпадает играть чёрными. Обычно она сражается с компьютером или телефоном. Но с человеком, конечно, интереснее. Наблюдать за движением мысли на лице, за принятием или непринятием решений, за сожалением об очевидной ошибке, за радостью от ошибки соперника. После партии в шахматы человек обыкновенно открывается с какой-то новой стороны, ещё один слой луковой шелухи. Слой за слоем.
Кроме всего прочего – шахматы – это воплощённая красота. Неважно, кто поставит мат, партия, если это не турнир, может длиться сколь угодно долго. В рамках доски – шестьдесят четыре клетки. Симметрия. Даже сверхсимметрия. Красота заключается в намеренном нарушении гармонии – фигуры двигает желание игрока, его расчёт или спонтанное решение поставить слона под бой. А вдруг он не заметит? И тогда можно будет забрать ладью. И тогда никакой рокировки он уже не сделает. Последнее неправильно само по себе. Нельзя надеяться на невнимательность соперника. Нельзя недооценивать.
25
Дневник вечно юной Нины Афанасьевой
30 июня 1953 года
Приняла волевое решение. Вернулась в Москву. Телеграфировала маме. Больше никаких импульсивных решений. Улетела в Самарканд. Снова телеграфировала. Надо отдать направление в приемную комиссию, зачислиться и только после этого лететь в Якутск. Антон поймет, что я зачислена. И больше о моей судьбе не справится. Это будет логично.
23 июля 1953 года
Русский характер
Глубь души
Сегодня я был невольным созерцателем одной из сцен, глубоко тронувшей мою душу. Сегодня я убедился воочию, что есть люди, готовые жертвовать всем ради другого, почти незнакомого человека. А именно меня поразила та чисто русская заботливая душа, которая несмотря на все невзгоды жизни остается чувствительной искренней и сердечной.
Дело в том, что, придя в больницу и ожидая очередь, чтобы передать одну книгу для чтения; я заметил одну женщину (звали ее Софья), упорно добивающуюся встречи с одним гражданином Д… Это была простая лицом и одеждой женщина, с темно-карими глазами, живыми и искристыми, с небольшим свёртком в руках…
Когда, наконец, открылось окно для передач, я обратил внимание на то, что она молча передала этот сверток одному мужчине в больничной одежде, который, остановясь и приняв сверток, который вдруг заморгал глазами, из которых вот-вот должны были хлынуть слёзы, дрожащим голосом, в котором слышались слёзы и признательность горячей нежности и счастья, он заговорил быстро горячим шепотом, не переводя дыхания: «Во век не забуду твоей заботы, Софья, всю жизнь буду помнить о тебе, а если останусь в живых, отплачу тебе всем, что имею…» Дальше он говорить уже не мог, и только, уставясь в нее горящими глазами, молчал, испытывая то чувство признания, любви и нежности, которое можно побудить только от сердечной искренности.
Стоя тут же неподалёку, я тоже ощущал, как невольно благодарен и мужчине, и женщине.
