А между тем она сама была почти счастлива в эти осенние парижские дни (она мне рассказывала впоследствии); и не только потому, что выставка в Бобуре, пускай и с двумя другими фотографами, означала очень большой успех, успех же, как все мы знаем, улучшает настроение, даже и самочувствие. Особенно прекрасным на этот раз ей показался Париж; она много ездила по нему на автобусе, не жалея времени, не желая спускаться в метро, глядя с новым, для нее самой неожиданным восхищением на открывавшиеся ей перспективы, площади, улицы, залитые золотым светом, спокойные даже в своей суете; еще она не позволяла себе думать об этом, строить планы на будущее без мамы; все-таки, помимо ее самой, по ту сторону всего остального и прочего, уже намечалась в ней если еще не мысль, то уже, пожалуй, мечта, и в сущности созревало решение – просто-напросто переехать в Париж, когда мамы… она не додумывала. Простившись с Селестой, она спустилась к Сене по rue du Bac, перешла на правый берег, совсем ненадолго заглянула в Тюильри, вышла вновь к Сене, сошла вниз к самой воде, села на не очень грязную, каменную, даже на солнце холодную лавочку в приятном соседстве с гладкоствольным деревом, породу которого определить она не смогла, изрезанным разными ножичками, в сердечках и всеязычных надписях, вместе с естественными крапинами и сучками создававших узор из каких-то, она подумала, еще никем, никаким синологом, никаким египтологом не расшифрованных иероглифов. Солнце пекло здесь почти по-летнему; было счастьем чувствовать его на руках и лице. Сквозь своды пешеходного моста Искусств, Pont des Arts, виден был Pont Neuf, Новый мост, обе его части, отделенные друг от друга желтой зеленью на Сите, и дальше восстающие над крышами башни Нотр-Дам, и гораздо ближе к ней, на левом берегу, но от нее по правую руку купол Института Франции с его резкими ребрами. Она сфотографировала все это; сфотографировала и вид в другую сторону, где точно так же, под сводами одного моста, Pont du Caroussel, проступал другой мост, Королевский. Что-то было для нее символическое в этом выглядывании одного моста из-под другого моста, хотя она и не могла бы сказать, что именно. Она ведь вовсе не собиралась возвращаться во Франкфурт, тогда, когда-то, после Америки, Мексики, Аргентины. Правда, и о Париже она не думала. Она думала поселиться опять в Дюссельдорфе или еще где-нибудь, она теперь не могла вспомнить, что тогда думала, но уж точно не во Франкфурте, из которого всю свою молодость, в сущности, убегала. Мы все убегаем, не можем убежать от чего-то. Это Берта соблазнила ее, во всех смыслах слова. Не встреть она Берту у Железного моста, все бы сложилось иначе. Теперь уже все равно, она думала, маша рукою веселым, неизбежным американцам, с прогулочного катера что-то кричавшим ей; ничего уже ни исправить, ни переделать в жизни нельзя. Исправить нельзя, но изменить можно, она думала дальше, стыдясь своих мыслей, вставая, оглядываясь на эту не очень грязную каменную скамейку, это дерево с нерасшифрованными иероглифами (а как бы хотелось расшифровать их, найти код жизни, тайный язык бытия, она думала… или это я теперь думаю за нее); потом пошла на Сите, мимо Нотр-Дам и по маленькому мостику на остров Святого Людовика, где по-прежнему снимал студию ее старинный приятель Томас Б. (имя слишком известное, чтобы называть его полностью; знатоки современной фотографии, впрочем, уже догадались…), утративший страсть к вечеринкам, но в остальном остававшийся все таким же, модным, легким, богатым; даже не постарел он за эти годы. Она помедлила, как всегда медлила, на той тихой, пустынной оконечности острова, с ее скамейками и пятью тополями, где обкуренная и пьяная Берта заигрывала некогда с идальгообразным клошаром, пила из обсосанного им горлышка, назло Тине, красное копеечное вино; Томас Б., к которому она поднялась на крошечном, как в Париже часто бывает, даже для одного человека, тем более для такого человека, как Тина, слишком узеньком лифте, первым делом взял с нее слово непременно прийти к нему назавтра, потому как завтра будет у него в гостях галерист, из выставляющих фотографии в Париже едва ли не самый известный, тем более что тот о ней уже спрашивал, и если бы удалось с ним договориться о выставке, то это было бы лучшее, что с фотографом в Париже может случиться; поздно вечером ей позвонила Вероника, сообщив, что она с мужем съездила к матери, обнаружила ее на полу, что, судя по разным признакам – каким, Вероника не сказала, но догадаться было нетрудно, – Эдельтрауд на этом полу пролежала с прошлого вечера, что сейчас она в реанимации, что все очень плохо. Приезжать ночью незачем; теперь-то какая разница? да и на чем, собственно, Тина думает добраться среди ночи до Франкфурта?
