Машина подъехала к Нью-Йоркской публичной библиотеке, остановившись между двумя статуями львов, олицетворяющих
– Что, по-твоему, ты делаешь?
Я попыталась ударить его локтем по ребрам, но он ловко перехватил мою руку.
– Веду себя как влюбленный мужчина, солнышко.
– Прибереги ласковые прозвища для своих женщин.
Его губы приблизились к моему уху, и от этого прикосновения пульс участился.
– У меня нет никаких
Сидни ненавидела меня. Одна мысль об этом вызывала разочарование, потому что она начинала мне по-настоящему нравиться. Прислонившись к колонне в попытке спрятаться от осуждающих взглядов деловых партнеров и друзей моих родителей, я потягивал виски.
Стоя в другом конце зала, Сидни разговаривала с Девин и моим шурином Джоном, которые прилетели на это убогое цирковое представление из Калифорнии. Выпивка была первоклассной, еда – пятизвездочной, а цветочные композиции – роскошными, редкие для этого сезона растения были засунуты в каждую доступную щель. Во всем на вечеринке прослеживался почерк отца.
Кстати о нем: Франклин сидел за главным столом в самом центре, вокруг него собралась компания приятелей. Он выглядел немного уставшим, что беспокоило, но еще при первой встрече я не осмелился поднять с ним эту тему. Он терпеть не мог любых проявлений слабости и до последнего отрицал бы все, даже если бы что-то действительно было не так.
Я видел, как Деймон Гастингс подошел к Сидни и отвел ее в сторону. Мне не понравилось, как он смотрел на нее. Будто Сидни была раненой рыбешкой, а он акулой, учуявшей запах крови в воде. Если бы он приблизился к ней еще хотя бы на сантиметр, я бы оказался рядом и дал понять этому сукиному сыну, что ему нужно поохотиться в других водах.
– Прячешься?
Откуда-то из-за спины раздался голос, обладавший магической силой: от одного его звука мои яйца будто втянулись обратно в тело. Весь вечер мне удавалось избегать любых неприятных встреч, навевающих воспоминания о прошлом. К сожалению, человек, которого мне меньше всего на свете хотелось видеть, все-таки настиг меня.
Меган выглядела почти так же, как и в последний раз, когда я видел ее восемь лет назад: длинные каштановые волосы, зачесанные набок и перекинутые через плечо, темные глаза дымчатого оттенка, зрачки размером с пятицентовую монету. Да, она почти не изменилась.
– Что ты здесь делаешь?
– Твоя сестра и мой муж учились вместе в бизнес-школе. Они друзья. – Она пригубила шампанское.
– Считай эту вечеринку последним мероприятием «Блэкстоун», на котором ты сможешь побывать.
– Прошло восемь лет, а ты все такой же придурок.
Я повернулся к ней лицом, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь услышал, что я хочу сказать.
– Чего тебе надо, Меган?
– Хочу, чтобы ты перестал винить во всем меня.
– И почему же? То, что ты сделала…
Я осекся, потому что заметил, как мой голос стал громче. Покачав головой, я отвернулся и с трудом подавил желание выпотрошить Меган словесно. Я бы не стал устраивать сцену, которая смутила бы Сидни.
После стольких лет я еще чувствовал злость и обиду. Во всем виноват этот город: он разбередил старые раны и заставил их вновь кровоточить. Я ненавидел Манхэттен. Он напоминал обо всех нарушенных обещаниях и неправильных решениях, которые я принял. О моем прошлом, о том, кем я был, и о том, что хотел забыть.
Сидни стояла посреди переполненного зала, наблюдая за нами с ледяным выражением лица, Гастингс все еще ошивался рядом с ней. Этим вечером я оставил ее одну. Возможно, не следовало этого делать. Я должен был извиниться. Она прервала меня в машине, и я не стал настаивать, не хотел расстраивать ее перед вечеринкой, но откровенный разговор все равно должен состояться.
– Сколько пройдет времени, прежде чем она поймет, какой ты эгоистичный мудак? Думаешь, женитьба заставит кого-нибудь поверить в то, что ты изменился? – Меган ухмыльнулась. – Вряд ли, дьявольское отродье. Скорее всего, этого не произойдет никогда.
