Аристофан в указанном месте, разбирая устами персонажа Бделиклеона доходы и расходы афинского государства, говорит в частности: άπό τούτου νυν κατάθες μισθόν τοίσι δικασταΐς ένιαύτου, εξ χιλιάσιν, κούπω πλείους έν τη χώρα κατένασθεν — «Теперь отними от этого ежегодную плату дикастам, шести тысячам, а больше в стране не живет[699]». Как показывает выражение ούπω πλείους, здесь вряд ли можно говорить о сколько-нибудь точной цифре, она явно приблизительна и не менее условна, нежели, скажем, 30 тысяч афинян в народном собрании у Геродота (V. 97) и Платона (Axioch. 369a)[700] или 30 тысяч посетителей театра у того же Платона (Symp. 175e). То же самое следует сказать и по поводу заявления Андокида, согласно которому его отец «судился перед шестью тысячами афинян» (ήγωνίσατο έν έξακισχιλίοις Αθηναίων). Эти слова следует трактовать если не как обычное в ораторской прозе риторическое преувеличение, то, во всяком случае, в том смысле, что отец Андокида просто судился в одной из коллегий гелиеи; каждая из этих коллегий, независимо от конкретного числа входивших в нее дикастов, являлась в глазах афинян полноправным воплощением целого. Подобного рода круглым цифрам, особенно когда они встречаются в литературном памятнике, а не собственно историческом труде, не стоит придавать чрезмерного значения.
Бесспорно, несравненно большее доверие может вызвать Аристотель, который, рассказывая о положении в Афинах в V в. до н. э., говорит, что «было шесть тысяч судей» (δικασται μέν γάρ ήσαν έξακισχίλιοι). Однако — и это не может не поразить — в подробнейшем изложении современной ему афинской судебной практики (в заключительной части трактата о государственном устройстве афинян) Стагирит ни словом, ни полусловом не упоминает ни об этих пресловутых шести тысячах, ни о несколько поспешно постулируемой исследователями их ежегодной жеребьевке. Система оказывается совершенно иной: каждый желающий из числа граждан, достигших тридцатилетнего возраста, мог, раз в год принеся присягу судьи на холме Ардетт[701], после этого приходить в присутственные дни к зданиям дикастериев, участвовать в жеребьевке и, соответственно, получать или не получать право судить тот или иной конкретный процесс, войдя в состав коллегии.
Расхождение настолько серьезно, что высказывалось даже предположение, согласно которому между V и IV вв. до н. э. произошли изменения в принципе комплектования гелиеи и ежегодное обновление состава судей вышло из употребления[702]. Однако если такого рода перемена — довольно-таки радикальная — имела место, то почему же Аристотель, скрупулезно сообщающий обо всех конституционных новшествах и преобразованиях и даже подсчитывающий их, ничего о ней не говорит?
На наш же взгляд, ежегодное избрание 6000 судей с помощью жребия — не более чем историографическая фикция. Кстати, довольно сложно представить себе, каким образом столь широкомасштабная, даже грандиозная жеребьевка могла бы проходить, сколько времени она занимала бы в таком случае и т. п. Исследование так называемых пинакиев — именных табличек, вручавшимся судьям[703], — только подтверждает этот наш вывод. Если судья находился в должности в течение года, то резонно предположить, что по истечении срока он обязан был во избежание недоразумений сдать свой пинакий. Однако же эти бронзовые таблички явно несут на себе следы многолетнего использования, и, что самое главное, многие из них найдены в могилах. Либо нужно предположить, что должность дикаста была настолько стрессовой, что они, как правило, умирали, не дожив до окончания годичного срока пребывания в ней, либо напрашивается другой, несравненно более вероятный вывод: пинакий выдавался не на год, а раз и навсегда, и, попав в списки судей, афинский гражданин вплоть до своей смерти уже не имел необходимости новых переизбраний — путем ли жеребьевки или каким-нибудь иным способом. Что же касается числа в 6000 дикастов, упоминаемого Аристотелем для V в. до н. э., то, как можно предположить с немалой долей уверенности, философ взял это число из тех же аристофановских «Ос», некритически восприняв приблизительную и условную цифру как точную и имеющую институциональный характер.
Наконец, данные по вместимости экклесиастерия на Пниксе, оставшись без поддержки других аргументов, сами по себе теряют всякую силу убедительности, поскольку они получены путем субъективных подсчетов, да еще и сделанных с точки зрения критериев нынешней эпохи. В античности же, когда теснота, особенно в городских условиях, была обычным и даже интегральным явлением[704], условия, которые показались бы человеку постиндустриальной эпохи совершенно невыносимыми, воспринимались как вполне терпимая норма. Иными словами, там, где, по выкладкам того же Хансена, могли рассесться 6000 граждан, на деле хватало места («в тесноте, да не в обиде») для значительно большего их количества. Участники собрания могли не только сидеть на скамьях, но и стоять в проходах, толпиться вокруг рядов посадочных мест и т. п.[705]
