Остракизм в Афинах полностью

Самым ранним автором, у которого мы встречаем прямое (и, кстати, наиболее подробное) упоминание об этой поправке, является Аристотель. Рассказывая в «Афинской политии» (22.8) о событиях 480 г. и, в частности, говоря о том, что в этот период афинян, ранее подвергшихся остракизму (то есть Гиппарха, Мегакла, Ксантиппа, Аристида и, скорее всего, Каллия, сына Кратия), досрочно возвратили на родину ввиду опасности, порожденной нашествием Ксеркса[708], автор трактата добавляет: και το λοιπόν ώρισαν τοις όστρακιζομένοις, έντός Γεραιστοϋ και Σκυλλαίου κατοικειν, ή άτιμους είναι καθάπαξ. В переводе: «И на будущее время определили, чтобы лица, подвергаемые остракизму, проживали в пределах Гереста и Скиллея или, в противном случае, раз навсегда лишались гражданских прав». Наверное, сразу же следует пояснить, о каких географических ориентирах идет речь. Мыс Герест (Γεραιστός) был крайней южной оконечностью острова Эвбея (Herod. VIII. 7; Strab. X. 444), а мыс Скиллей (Σκυλλαιον) — крайней восточной оконечностью Арголиды и всего Пелопоннеса (Thuc. V. 53; Strab. VIII. 373; Paus. I. 34.7). Этими-то двумя точками и ограничивалось отныне пребывание афинян, изгнанных остракизмом.

Казалось бы, сколько-нибудь существенных проблем, связанных со свидетельством, не возникает: оно вполне ясно и определенно. Однако вот что пишет о том же положении закона другой авторитетный автор — крупнейший представитель аттидографического жанра Филохор. Достаточно подробно повествуя об остракизме (FGrHist. 328. F30), этот историк пишет, что афинянам, ставшим жертвами названной меры, следовало «удалиться из города,, не приближаясь за черту Гереста, мыса на Эвбее» (μεταστήναι τής πόλεως… μή έπιβαίνοντα έντός Γεραιστοϋ του Εύβοιας ακρωτηρίου). Налицо явное противоречие между двумя античными писателями, и вряд ли это противоречие можно как-либо примирить. Ведь, согласно Филохору, нововведение в законе об остракизме имело прямо противоположный смысл по сравнению с тем, который ему придает Аристотель: изгнанные остракизмом должны были жить не поблизости от Афин, а, напротив, держаться от них на определенном расстоянии[709].

Ясно, что прав может быть только кто-то один из двух вышеназванных авторов; при этом мы не можем заключать в пользу кого-либо из них a priori, исходя, скажем, из их сравнительного источниковедческого «веса». Конечно, Аристотель был ученым, потрясавшим современников и потомков энциклопедическими знаниями и скрупулезностью работы; однако и он в некоторых случаях мог ошибаться, тем более что в Афинах глава Ликея был пришлецом-метеком и каких-то аспектов истории этого полиса мог попросту не знать во всех их подробностях. С другой стороны, Филохор — афинский уроженец, выполнявший функции прорицателя и экзегета, — несомненно, по долгу аттидографа специально и углубленно занимался практически всеми сюжетами, связанными с прошлым его родного города. Помимо прочего, в предыдущем пункте мы видели, что именно он оказался прав в споре с историком (Эфором?), на которого опирался Плутарх, по поводу числа 6000.

Ряд исследователей склоняется к признанию правоты Филохора в данном вопросе. В частности, именно такой точки зрения придерживался один из крупнейших в XX веке специалистов по древнегреческой истории и историографии — Феликс Якоби[710]. Однако он не был склонен обвинять в неточности и Аристотеля. По мнению Якоби, имела место попросту погрешность переписчика (и действительно, дошедший до нас папирусный манускрипт «Афинской политии» представляет собой далеко не идеальную копию). Соответственно, он предложил несколько вариантов эмендации текста: либо исправить рукописное έντός («в пределах») на έκτος («за пределами»), либо прибавить после έντός выражение πέρα του, что даст чтение «внутри территории за пределами Гереста и Скиллея», либо, наконец, добавить отрицательную частицу μή перед глаголом κατοικεΐν. Во всех трех случаях результат будет один и тот же: окажется, что жертвы остракизма должны были проживать вне ареала, очерченного указанными пунктами, и, таким образом, данные Аристотеля и Филохора совпадут.