Кроме того, любые данные по Пниксу чрезвычайно субъективны еще и потому, что предметом острых дискуссий остается вся его строительная история. Так, третий строительный период на Пниксе датируют то временем Демосфена, то временем Адриана[706], а дистанция между этими датами составляет как-никак пол тысячелетия. Хотелось бы сказать еще по этому поводу, что делающееся Хансеном на основе постепенного увеличения сооружения на Пниксе заключение о возрастании политической активности граждан от V в. к IV неправомерно, тем более, что оно противоречит прочим данным на этот счет, в частности, постоянным утверждениям ораторов IV в. о снижении заинтересованности граждан в судьбах родного полиса. Отметим, что первое расширение экклесиастерия было начато в период тирании Тридцати, то есть, мягко говоря, не в самый подходящий момент для активного посещения народного собрания. Далее, если своих максимальных размеров Пникс достиг при Адриане (а это все-таки наиболее вероятно), то с точки зрения вышеназванного подхода придется прийти к абсурдному выводу, что Афины римской эпохи пережили всплеск невиданной политизации демоса. На деле все перестройки Пникса, как нам представляется, имели в виду не увеличение количества мест для участников собраний, а создание более комфортабельных условий работы.
Итак, на вид стройная система аргументации в связи с пресловутым числом 6000 оказывается весьма непрочной в каждом из своих звеньев, которые при ближайшем рассмотрении выглядят скорее постулатами, чем доказанными фактами, и, следовательно, также не могут безоговорочно свидетельствовать в пользу того, что применительно к остракизму это число представляло собой кворум. Резоннее, таким образом, по совокупности вышеприведенных соображений признать, что Филохор (и солидарный с ним в этом отношении византийский аноним) стоит ближе к истине, чем Плутарх.
По обыкновению, подведем итоги пункта.
1. Число 6000, упоминаемое традицией в связи с остракизмом, представляет собой не общий кворум для признания процедуры состоявшейся, а минимальное количество голосов против одного лица, необходимое для его изгнания. Об этом можно говорить если и не категорично, то, во всяком случае, со значительно большей долей вероятности.
2. Хочется особенно подчеркнуть, что, насколько можно судить, в условиях древнегреческих демократий, да и в целом в условиях полисного менталитета, более важной категорией вообще был не кворум (то есть некая абстрактная совокупность граждан, вне зависимости от мнения каждого из них), а степень единодушия при принятии решения. Именно на это обращалось внимание прежде всего — не на то, сколько человек пришло на голосование, а на то, усилиями скольких из них решение было принято.
Поздние лексикографы настойчиво указывают, что при остракизме, в отличие от обычного изгнания, изгнанникам определялись срок и место (και τόπος και χρόνος) пребывания за пределами родины. Это утверждение нельзя назвать абсолютно точным. Если срок изгнания действительно четко фиксировался исследуемой процедурой, да и то отнюдь не всегда строго соблюдался (этому аспекту проблемы будет посвящен следующий пункт данной главы), то никаких формулировок, касающихся места изгнания, во всяком случае, в первоначальном тексте клисфеновского закона об остракизме, судя по всему, вообще не было. Требовалось лишь, чтобы изгнанник покинул территорию афинского полиса, а куда он после этого отправится, где будет ожидать своего возвращения, — этот вопрос законодателя, видимо, просто не интересовал. Однако уже довольно скоро, в 480 г. до н. э., в текст закона была внесена поправка[707], имеющая непосредственное отношение именно к проблеме местопребывания жертв остракизма, накладывающая на него определенные ограничения. Здесь мы выходим на довольно интересную, а главное — дискуссионную тему, и на ней стоит остановиться подробнее. Дело в том, что в историографии существуют весьма существенные разногласия (можно сказать, даже полярная противоположность) в определении целей и самого содержания поправки, о которой идет речь.
