Она звучала прыгуче, неестественно эмоционально, дергано.
– Короче, сразу честно признаюсь, я колеса сначала по половинке пила, потом перестала. – Ее голос в трубке звучал плоско и чуть визгливее обычного. – Потому что работа, ну вы понимаете. Мне кончить с ними было нереально, я выставляю-выставляю вибрацию, вуманайзер еще на полную, но хер там плавал, у меня клитор будто атрофировался. Ну такое себе работать, когда ты натираешь его просто до кровавых мозолей, ну. Короче, перестала пить. И снова сплю вообще не очень. Ну мне типа прикольно вообще, нет там каких-то плохих мыслей или чего-то… Но не сплю, блин. Мы можем встретиться где-нибудь? Заплачу вообще. Сколько скажете.
Под Гранкиным раскидывалась немаленьким метражом квартира Сергея Викторовича – кремовая плитка на кухне, глянцеватая от разлитых и стертых капель ром-колы.
– Можем в понедельник встретиться.
– А можно сегодня? Мне прям очень не очень.
Страдальческий поворот головы – часы на дверце плиты Сергея Викторовича, спешащие на пятнадцать минут.
– Давайте посмотрим. В клинике не получится, но, может, вам в семь вечера будет удобно в «Лохнессе» на Чистых?
– Ой, супер! Короче, историй принесу, ждите.
Слава рухнула в гудки. Гранкин потряс головой – кухня смазалась и неторопливо вернулась в нормальное состояние.
– Мне же не судьба нормально выпить в выходной, правда?
Сергей Викторович рассмеялся – скорее для галочки, серьезно, несмешно.
– Привыкай, – ответил. – Меня знаешь сколько раз так вызывали?
– Посреди пьянки?
– Первого января в три часа ночи – не хочешь?
– И вы поехали?
Запахло сладко и алкогольно – Сергей Викторович наполнял опустевший бокал. Пузырьки колы шипели и зернисто лопались на поверхности. Уезжать не хотелось.
– Куда я денусь от своих шизов? И ты никуда не денешься. Только, как закончишь, обратно приезжай.
Гранкин никуда и не делся – втоптал ботинками мрамор метро и пыль Чистых, надышался весенней моросью, свернулся над столом в барном подвале. Пшеничку взял. Стоял вечер пятницы – кругом аншлаг, и все какие-то противно молодые-шутливые, мол, чего ты, Гера, выперся, силком тянул кто-то? Сидел бы себе, напивался с чистой душой, чувствовал себя избранным и почти настоящим врачом: с кем попало Сергей Викторович не пьет на своей кухне.
Шло третье пиво – Славы не было. Галочки у сообщений серенько светились непрочитанным. В трубке отвечала женщина-киборг.
Гранкин вышел курить в мокрую прохладу – через дорогу оттаивали Чистый пруд и грязный снег. Привычно манила проезжая часть – с такими же призывными интонациями к Гранкину обращался ветер из тоннелей метро и форточек на высоких этажах. Выйди, прыгни, один шаг сделай. Проверь крюк от люстры – прочный?
Слава не отвечала. Зато Сергей Викторович в чат строчил: ну сколько можно, ну это уже неприлично, не приедет она, возвращайся. И Гранкин набрал: «Такси вызываю». К черту, в самом деле.
– Алло? Здравствуйте, Герман Васильевич, а можем чуть перенести? Часов на девять?
– Так уже девять.
– А я скоро буду!
Слава шла пешком – сквозь мокрые кубы бетона, сквозь окна, рассыпаясь в отражениях, сквозь яркий озоновый запах, пересекая визжащие трассы и глянцевые трамвайные пути, ловя отсветы красного на ресницах. Москва звенела, скрипично пела, текла – крупными бусами капель с крыш под ноги. Можно было на метро поехать, но какое метро, когда моргнешь – и полвесны пройдет?
На грубо выбритых ногах топорщились волосяные фолликулы, шею облизывало мартовским холодом, пальцы ощущались приклеенными к рукам. Нос разрезал воздух, вклинивался в пространство, пуская в образовавшуюся воронку остальное тело. Все прожекторы вселенной светили в одну точку – на Славу, в подбородок и затылок, в шейные позвонки и челюстные дуги. Вся она была на виду – людей, машин, окон, случайных невидимых сущностей и самого Бога. Ее ноги – ровные, тонкие – гладко и поперечно-полосато напрягались при каждом шаге, вырисовывая затейливый узор человеческой анатомии, хитрую механическую задумку, усиленную подъемом каблуков – первым шагом человека к небу. Она была идеальна – как не были ни журнальные обложки, ни возрожденческие картины. Иначе.
Она поняла: бывают такие дни, когда все вдруг обрушивается на голову, но не убивает. Луч зашедшего уже, невозможного солнца – прямо в макушку. И сна, конечно, снова третьи сутки никакого не было – весь мир принадлежал Славе, а Слава принадлежала миру, а с хорошими любовниками времени на сон не тратят.
Казалось, раньше эмоции поступали через какой-то шлюз, маленькую дверцу, как для кошки. А сейчас – дверь открыли настежь, впуская колдовской запах цветения, случайные капли, первых мух, проснувшихся раньше всех. Жизнь наконец-то была незамутненной, нефильтрованной – будто поступала не через глаза, нос и уши, не через сложные сплетения нейронов, а напрямую в голову.
