Слава и раньше случайно трахалась – никогда это не было так. Будто даже не секс – непознаваемая форма близости, доступная только сливающимся воедино клеткам или атомам, образующим молекулу. Она не была влюблена. Даже лицо этого парня стерлось, даже очертания и возраст, даже сообщение, которым он позвал смотреть кино, даже дикпики в личке. Дело было не в гормонах, вызванных животным запахом и теплом другого человека, – просто так сложились призмы в космическом пространстве, сочетания звезд, колебания материи. Слава была чем-то большим, чем Слава, чем женщина, чем человек в принципе. Слава была богиней, случайно себя осознавшей и зачем-то на землю выплеснутой.
– Привет! – почти крикнула она, спуская каблуки по лестнице в подвал. Подвал исполнялся особым смыслом – будто не по лестнице спускалась, а в себя, глубже и гуще.
– Здравствуйте, – ответил Гранкин, весь как-то подобравшись и выпрямившись. – Я уже думал, что вы не придете.
И глаза его голубейшие подсветились, и зубы желтоватые кинули блик, и уставшие складочки стали отголоском взрослой мужской харизмы.
– Простите, у меня был такой секс, что я о времени забыла вообще.
И снова ничего на него не работало – он только очки поправил, блокнот вытащил.
– А как самочувствие? Вы сказали, что таблетки отменили…
– Да потому что невозможно было на колесиках. Говорю же, вы попробуйте колес бахнуть, а потом весь день дрочить. Все что можно и нельзя сотрете себе, и ничего не получится.
– Чувствительность снизилась, значит. Написали бы, подобрал бы другие лекарства.
– Ой, да все они… Неважно, короче, у меня то съемки, то стримы… Секс вот был, считайте, только что. Прикиньте, просто парень написал, а я думаю, ну почему нет? Ну когда такая весна еще будет, а? Нормальный март. А не как обычно. Вам не кажется, что все стало тоньше и звонче?
Гранкин хлебнул пива, и Слава, почувствовав вдруг, какой сухостью стянуло горло, тоже широко глотнула из его бокала. Веселые пузыри прохладно закололи язык.
– Что вы имеете в виду? А что стало тоньше и звонче?
– Ну знаете… Блин, я как будто родилась заново. Я такой легкости со школы не чувствовала, когда булимичила. Вот тот момент, когда тебя прям херовит, ты вот-вот пидорахнешься прям на пол и там останешься, но тебе так хорошо. И ты такая красивая, такая вся тонкая, такая девочка-девочка, и пульс под сто писят, и башка взрывается просто от дофаминов всяких. И еще мир очень яркий. Вот капля летит – и ты, как эта капля, летишь и светишься. Вот с мужиком трахаешься, и понимаешь, что вот ну никто в мире никогда ему так хорошо не делал, потому что ты вот одна такая во вселенной.
– Вы сказали, не было такого раньше? – Гранкин залез пальцами под очки и потер переносицу.
– Ну чуть-чуть было, когда я в первый раз пришла и тоже не спала. Но не так. На таблетках вообще уныло стало, а без них вернулось. И я поняла одну штуку… Вы возьмите себе еще пива, я расскажу.
– Поощряете мой алкоголизм, – рассмеялся Гранкин.
– А я не доверяю врачам, если они не алкоголики. Значит, хреновые врачи.
– Не боитесь, что я чего-то не того вам назначу?
– Техника пьяного мастера. Тут, знаете, как в сексе. Доверять надо.
И так он сидел со своим пивом, разглядывая кромку почти совсем осевшей пены и иногда – каждый раз внезапно – заглядывая в глаза. Записывал что-то в блокнот, по краям содранный до мяса. Поправлял уставший, примятый воротник рубашки, постукивал по столу. А у Славы во рту слова перекатывались и булькали, будто она задыхалась ими.
Она говорила как есть – вокруг все было такое тонкое, хрупкое, бабочковое, что лгать и рисоваться стало страшно.
Мелкая Слава узнала, что Боженьки нет, – а в двадцать один годик встретила его лично. Это было теплом – не чужим и не собственным, не внешним и не внутренним, а всеобъемлющим, всепоглощающим. Бог, конечно, не был парнем, случайным вечером написавшим девочке в интернете, – Бог был воздухом, самой тканью пространства, чем-то непознаваемо огромным и очень женским. Она не слышала, но чувствовала – это она такая одна-единственная, это с ней Он говорит только ей понятным языком. Раньше у нее не было ничего – все какое-то шатко-валкое, невнятное. Непонятая Москва, дешевые трюки на камеру, навязчивая одержимость телом и пищей. А теперь все слепилось в одно, образуя выкристаллизованный смысл.
– Знаете, люди вообще очень грустные. У нас нет счастья – мы одни рождаемся и одни умираем. Жестоко, вам не кажется? Заставить людей быть такими одинокими и вложить в них желание быть с кем-то.
– Пожалуй, жестоко.
– И я поняла наконец. Это я могу решить эту проблему. Только я. У меня как бы миссия – отдавать любовь, которая из меня хлещет, и больше ни у кого ее нет. Секс – то же, что любовь, только сильнее. И тут, понимаете, не в том даже дело, что я красивая и хороша в постели, это что-то… ну как бы высшее. Понимаете?
Гранкин кивнул тяжело и медленно.
