– Вот. Я поняла, что в этом смысл. Я должна приносить любовь, потому что Бог любить уже устал и не может сам. – Слава обвела пальцем кромку бокала, и под кожей тихонечко засипело стекло. – Я даже сюда пришла без белья. Посмотрите под стол.
– Да я верю.
– Нет, посмотрите.
– Может, не надо? – Гранкин снял очки. – Это не очень профессионально.
– Посмотрите. Иначе я встану и подниму юбку.
И он, конечно, нагнулся под стол – но, конечно, зажмурился.
– Чувства и эмоции – это очень важно, – начал Гранкин, вернувшись. – Но так можно и выгореть. Вы устали, наверное?
– Ну чуть-чуть есть такое.
– Мыслей много, да? Голова тяжелая?
– Как будто так много в ней никогда не было.
– Вам надо успокоиться и замедлиться. Может, вам успокоительных выпить?
Гранкин отсчитал двадцать миллиграммов «галки»[3] – четыре белых кругляша капнули на ладонь из блистера. Слава не спрашивала – закинула в рот махом и подняла бокал.
– Только пивом не запивайте на всякий случай. У меня где-то была вода…
Если бы Гранкин не пил, ему, может, и было бы страшно. Слава не чувствовала ни времени, ни холода, ни объективной реальности в принципе – говорила быстро-быстро, шумно глотая воздух, неочевидными связями соединяла темы, отвечала невпопад. Внутри у нее гудел и грелся моторчик аффективного психоза – и Гранкин такое видел уже, только в отделении, а не в дикой природе.
– Давайте я вызову вам такси. Поспите, успокоитесь немножко, завтра приходите на консультацию. И еще – куртку мою возьмите. Там плюс два.
– Мне не холодно, – ответила Слава. Ногти под облезшим лаком у нее были синие. Через блузку, застегнутую не на те пуговицы, торчали соски.
– Возьмите. Мне так спокойнее будет.
Так она уехала – невысокая, в чужой куртке, совсем прозрачно-тонкая, пахнущая сигаретами Гранкина. Он допил пиво в несколько больших глотков и быстро, чтобы не успеть совсем замерзнуть, пошел к метро.
– Бросайте, девочки, домашних мальчиков, а не колеса, – рассмеялся Сергей Викторович, когда уже снова сидели на кухне. – Да чего ты такой загруженный? Сейчас таблетки подействуют, она уснет спокойно, а потом в женское к нам попробуем положить. Чего грузиться?
Гранкин был в своей нелюбимой стадии опьянения – когда весело уже не было, а мозги, застрявшие в клинике, шипели.
– Просто тревожно за нее.
– Одно слово – молодой врач. Совет тебе, Гер, – оставляй работу на работе, даже если она стучится к тебе домой.
– Будто вы так умеете.
– Нет, конечно. Просто умничаю. А вебкамщица твоя не помрет. Нравится она тебе? Куртку отдал, джентльмен.
Никогда ему не нравились такие девушки. Сопливая школьная любовь, с которой расстались по телефону, потому что Гранкин – книжный дрочила и ни черта дальше учебников не видит, и та была мягкая, круглолицая.
– Нет, пациентка же. Просто жалко ее, вылечить хочется. Она же, ну, знаете… очень несчастная.
– Вот поэтому я и говорил: ни ногой в женское. У всех одно и то же. Все у вас принцессы в беде, все котята холодные с улицы. А она не принцесса, Гер, она сумасшедшая. Класть да следить, чтобы таблетки не бросала, а не эти сопли.
Она позвонила – часам к двум ночи, когда Гранкин был едва живой, но не сдавшийся. Сергей Викторович поднял брови, как бы спрашивая, что случилось. Гранкин одними губами ответил: «Пиздец» – и поставил на громкую.
– Я умираю, – рыдала Слава в трубку. – Я, я… реально сейчас умираю. М-мне тяжело дышать, у меня все кружится, я чувствую, что у меня останавливается сердце. Оно уже не бьется почти. Мне так страшно, что я умру. Мне так страшно.
– Демонстративная, – прошептал Сергей Викторович и выпил стопку коньяка.
– Пожалуйста, приезжайте, – не останавливалась Слава. – Пожалуйста, пожалуйста. Я скину адрес, я и за такси скину, только приезжайте. Я умру, если вы не приедете.
Она долго говорила, и дрожащий от слез голос то срывался в хрип, то поднимался визгливо-высоко. Говорила – что нет, дышать уже пробовала, это не паничка, это реально смерть, и скорую сама себе не вызову, а если и вызову – в психушке же закроют, в ПНД на учет поставят, обколют и оставят умирать на вонючей казенной койке, а я все равно умру, я умру, потому что случайно говорила с Богом, а после такого нельзя уже жить, невозможно, человеческое тело просто не справится с грузом божественного знания, оттого-то его изнутри и печет. И только приезжайте, приезжайте, приезжайте.
Сергей Викторович замотал головой.
– Даже не думай, – прошептал. – Демонстративная.
А потом достал телефон, что-то натыкал, показал экран: «Это истерическая демонстртивная реакция нрмлано все с ней. Не надо никуда перетьсч. Успокоится и уснет».
Даже за плечо Гранкина схватил, чтобы не улетел. И стопку ему налил до краев.
Слава жила в однушке-студии – осколок кухни, вешалка на колесиках, матрас на полу, круглая лампа, как и положено у блогеров.
– Вы чего же двери не закрываете? – спросил Гранкин, разуваясь на маленьком коврике, обозначающем прихожую.
– Я вам открыла. Знала, что вы приедете.
