Гранкин растер лицо, пытаясь избавиться от этой ночи. Не получилось.
– Где мои очки?
Слава передала с невидимой полки. В четкости мир стал еще невыносимее: стены стали окончательно чужими, а присутствие пациентки – окончательно осязаемым. Нормальные границы существования, в которых Гранкин хотел бы оставаться, исчезли против его воли. Наверное, так мог себя чувствовать доктор Джекил, узнавая о новых преступлениях мистера Хайда.
Слава отошла на полметра, к тому уголку плитки и техники, что в студиях назывался кухней. Чем-то зашуршала, а Гранкина так ударило похмельем и необъяснимым чувством конца света, что сил не было смотреть, что она там делает.
То было первое утро после смерти – и почему-то вместо спасительного звона, небывалого запаха черемухи и иголочек в пальцах от прикосновения чуда на голову уселась тяжелая жирная боль.
Гранкин помнил ни черта, но черта где-то проходила.
Он знал, что когда-то это произойдет, потому что, если один раз встретился с петлей, она обязательно позовет обратно. Она и так звала, и мысль о ней стала почти родной. Тем пьяным вечером «когда-то» стало «ну, видимо, сегодня», только достойных крюков дома не торчало, этаж был пятый, а Гранкин не просто так получал свое высшее образование. Он не был своей матерью – не глотал наобум и сколько есть, а аккуратно выщелкнул из блистера вполне конкретные таблетки из клиники.
Он не писал никаких записок, потому что нечего было сказать. Да и зачем кому-то что-то объяснять и оправдываться, когда тебя уже не существует в природе? Не хотелось жить, как не хочется доедать позавчерашний суп, – сойдет за достойное обоснование?
Впервые услышав «Застрелись, вздернись, выйди из окна, шагни на рельсы», Гранкин испугался – подумал, что начались голоса, никогда не сулящие ничего хорошего. Потом понял: голоса по-другому ощущаются. А это – собственная мысль, только громкая и перебивающая все остальные, подавляющая, но беззвучная. Когда началось снова, страшно уже не было. Сама она не заглушалась, и лучше всего помогала водка. Она заливалась мысли в горло и убивала возможность говорить. Еще от водки Гранкин иногда начинал о себе думать в велеречивых выражениях – что он, может быть, будущий гениальный врач или в принципе не такой уж бесполезный кожаный мешок, может, у него ай-кью выше среднего, может, он иногда смешно шутит и иногда нравится людям, может, у него наберется пара-тройка благодарных пациентов и один не такой уж разочарованный Сергей Викторович. Может, кандидатом наук станет и сразу заживет. Это только пока не заживает.
Этой ночью водка не помогала. Он запивал таблетки стопками и смотрел ютуб, все подряд, от отзывов на доставку еды до клипов про деньги и тачки из популярного, почти не вслушиваясь в слова и едва ли следя за картинкой. Он не думал о смерти как о процессе, да и страшно не было ничуть – только звенела в голове все та же громкая тягомотина: застрелись, застрелись, застрелись, быстрее, быстрее, быстрее. Какая чушь – будто он хоть раз в жизни держал оружие в руках или знал, где его достать. Просто что-то в нем хотело любой ценой вылезти из бытия, для чего-то в нем бытие было колючим вонючим свитером. Хотя какое там «что-то в нем» – это был он сам.
