Слава спасла. Гранкину выдали махровый халат, как в отеле, и ткань рассыпалась по коже маленькими теплыми точками. Все было обычно, все было даже тупо и пошло, но все было по-другому, непостижимым образом не как вчера. Линзу в глазах повернули другой гранью, в хрусталике иначе преломлялись лучи.
– Прости. И спасибо. – Гранкин чувствовал свои слова куцыми, но ничего больше не лезло.
– За доширак или за халат?
– Ты мне позвонила рано. Или, может, вовремя. И я по итогу так и не убился. Это круто, наверное, потому что пока мне больше не хочется.
– А…
– А с тобой-то что было? Честно, я вообще не помню, чего поехал и о чем говорил.
– Да мне просто мать позвонить решила впервые за до хера лет. Узнала как-то про вебкам, орала, да ты мне не дочь, да ты блядина драная, ну классика. А я цветочек нежный и словила паничку. Вот и все.
Гранкин вспомнил не разговор, но ощущение – любое сочувствие чужим катастрофам, особенно когда они были созвучны собственным, ощущалось как мучительное выплевывание чего-то скользкого и кислого. Ночью он ехал в такси с этой кислотой на языке, выкрученной горечью таблеток – других. Будучи истинным трусом, он прихватил из клиники и вполне летальный февомуцин[15], и блокирующий его действие февитонал[16].
– И я еще о чем-то с тобой говорил?
– Ну, ты пытался, а мне казалось, что я в основном рыдала тебе в сиськи. Но мне в любом случае стало лучше, так что…
– А потом я пошел в душ в одежде?
Слава махнула рукой, и ее жест мелко кадрировался, разбиваясь на десяток отдельных картинок. Ногти заблестели.
– Да не загоняйся. Я и не такую хрень бухая творила.
– А когда мы на «ты»?
– Ты с этим уже приехал. Да и нормально, я ж теперь не пациентка технически.
Слава перестала ходить на консультации с месяц назад, но периодически писала про состояние и отпрашивалась «пропустить таблетку и выпить шампанского с девочками». Не то чтобы каждый раз было нужно разрешение. На этом общение заканчивалось, и сейчас, сидя в ее квартире в непонятном похмельно-посмертном состоянии, Гранкин пытался понять, как дальше-то ей отвечать без стыда.
– Если ты захочешь сменить врача, я тебе могу коллег посоветовать.
– Успокойся, ради бога. Ты так говоришь, будто мы с тобой до этого в кабинетике сидели на все пуговки застегнутые. – Слава переползла по матрасу ближе, села рядом. – А я и так знала, что ты живой человек. Ну, с бара еще, и когда ты потом ночью приехал. Так что ничего шокирующего.
– Ну это ты так мне рассказываешь, а на самом деле…
– Ты реально пытался отъехать, а теперь боишься, что я подумаю?
Она говорила без возмущения и без насмешки, с характерной для ее расстройства скудностью чувств, серьезно и тихо. Не было такого, когда в первые несколько раз виделись. Тогда Слава искрила красивыми истероинками, харизматическими в чрезмерности: тараторила, жестикулировала во все стороны, уходила в фальцет на концах предложений. Гранкин не сразу научился замечать эмоциональную уплощенность, часто тянущуюся вслед за психозом и навсегда. Вроде все хорошо – а с человеком теперь холодно, как с собственной тенью. Жалко ее было – в носу закололо, будто хотелось чихнуть.
– Ага. Ну а о чем еще переживать, – ответил Гранкин.
– Ты точно не хочешь поговорить?
– А ты не хочешь?
Слава поерзала, садясь удобнее, и отвернула голову. Теперь они оба смотрели в розовую стену, где ничего не показывали.
– Да о чем уже. Ты ж мою мать никак не исправишь.
– Если тебя это сильно декомпенсирует, можем попробовать подобрать новые таблетки. И я умею психотерапию проводить нормальную, только мне нужно пару часов в себя прийти.
– Нормальная была психотерапия. Я была готова к такой херне от матери, на самом деле. Давно типа. Я типа знала, что это случится когда-то. Так что мне, наверное, просто надо было порыдать кому-то и почувствовать, что я не совсем никому не нужна. Прости. Воспользовалась тобой как жилеткой. Сколько за ночной выезд, кстати?
– С ума сошла?
– Давно, если ты не заметил.
– Ты мои вещи постирала. Хватит с тебя.
– Надеюсь, кстати, ты никуда не спешишь. Им еще сушиться и сушиться, стиралка закончила только часа два как.
Гранкин уже никуда не спешил – казалось, все время было свободное, потому что изначально его как будто не должно было существовать. Бесплатное время. Так дарят деньги на день рождения, и со спокойной душой тратишь на всякую фигню, потому что просто проесть их было бы не празднично.
Сели смотреть «Смешариков» с маленького ноутбука – на крышке розовые стикеры, вебка суеверно заклеена кусочком малярного скотча, в буквах протерлись глянцевые следы. Гранкин застревал глазами в деталях, в шершавых гранях и острых бликах, и зрение никогда не ощущалось таким липучим и въедливым, таким светлым и четким. Нравился воздух, нравились звуки и цвета, нравилось присутствие живого, нравилась даже проклятая головная боль.
