Должно быть, воспоминания помешали мне, потому что первые явления прошли как во сне, перед полубессознательным взглядом. Но вот на сцене вместе с девушками появилась тетя Люся, и я пожалел, что сижу в первом ряду. Может быть, гример был плохой, но подруги и даже молодая вдова показались мне моложе, чем тетя. В разговоре с Митей она была хороша — и гордо поднятая головка, и лукавый взгляд. Фразу «Девушка девушке рознь» она сказала прекрасно. Но что-то мешало ей держаться с полной свободой. Во втором акте при словах: «Все мужчины обманщики» — она вдруг повернулась к зрителям спиной, и любовное объяснение не получилось, хотя ничего удивительного не было в том, что Любовь Гордеевну интересуют не зрители, а Митя. В сцене третьего акта, когда старый богатый купец Коршунов доказывает, что она будет счастлива именно с ним, а не с молодым мужем, тетя Люся снова повернулась к залу спиной и неестественно иронически засмеялась.
Наконец я понял, в чем дело: ей мешала коса. Не о Мите думала она, слушая Коршунова, а о своей на редкость хорошо сохранившейся, черной, до пояса, шелковистой косе!
Но все-таки она играла лучше других актеров, и, встретив ее после спектакля, я искренне поздравил ее с успехом. Без грима, в наступивших сумерках, она показалась мне еще совсем молодой. Всю дорогу я доказывал ей, что Летний театр должен ставить не Островского, а Шиллера и что тете Люсе более пристало играть Марию Стюарт, а не Любовь Торцову.
За несколько дней до отъезда я встретил на Сергиевской Михаила Алексеевича Голдобина — того самого студента Учительского института, который некогда предсказал мою счастливую будущность, узнав, что Хорь нравится мне больше, чем Калиныч. Прошло немало лет, и не я, а он узнал меня по фамильному сходству: я был похож на всех своих братьев сразу и подчас ловил себя на этом сходстве. Мы поговорили. Конечно, Михаил Алексеевич был уже не студентом, а директором одной из петроградских школ. Он очень изменился. Рябоватое лицо в металлических очках посуровело, прежняя серьезность не только утвердилась в нем, но как бы сделала ниже ростом, немногословнее, тверже. В нем чувствовался человек, который ничего хорошего от будущего не ждал. В Псков он приехал на несколько дней, к невесте, Розе 3., которая часто бывала в нашей семье и — по словам мамы — долго колебалась, прежде чем осчастливить жениха своим решением. Разговор был для меня незначительный, но для него, по-видимому, любопытный. Он расспрашивал о положении в университете, об отношениях между студентами и рабфаковцами, о Восточном институте. Я не удержался, похвастался, рассказал о «серапионах» и, когда он спросил, о чем я пишу, предложил прочитать мою «Хронику». Михаил Алексеевич охотно согласился, я отдал ему аккуратно переписанную рукопись, и он обещал вернуть ее в ближайшие дни.
Меня не было дома, когда он заглянул к маме, и они долго говорили — о чем? Рукопись лежала на моем столе без единой пометки. Я спросил маму, понравилась ли она Михаилу Алексеевичу, и она ответила неопределенно:
— Кажется, не очень.
Похоже было, что, пока я бродил сперва по запущенному Ботаническому саду, потом по базару, где бородатые мешочники уже стояли за своими прилавками, независимо поглядывая на милиционера, мама прочла рассказ и он произвел на нее сильное впечатление.
За ужином она внимательно следила за каждым моим движением и, кажется, была довольна, что я твердо держу ложку в руке и связно рассказываю о том, как прошел день. Немного странно было, правда, что она вдруг стала говорить со мной, как будто я был не студентом второго курса, а мальчиком, еще недавно бегавшим в коротких штанишках. Неожиданно она спросила, помню ли я, как звали детей капельмейстера Иркутского полка Фидлера, и огорчилась, когда я сказал, что не помню.
— Ну как же! Святослав, Ярослав и Рюрик. Он был немец и поэтому всех сыновей назвал славянскими именами.
Долго не мог я понять загадочного поведения мамы: то она спрашивала, не мучают ли меня кошмары, то — не случается ли, что я вдруг забываю, где нахожусь — в университете или дома…
Только ночью, когда мы улеглись, я понял, в чем дело: должно быть, Михаил Алексеевич, прочитав мою «Хронику», усомнился, находится ли его бывший ученик в здравом уме и твердой памяти, и, прощаясь с мамой, на мою беду, посоветовал ей познакомиться с рассказом.
Бедная мама! Нетрудно было представить себе, как перепугалась она, прочитав главу, которая называлась: «О преступной роли автора» и т. д. Зная ее, я предположил, что она заподозрила меня еще и в политической неблагонадежности, а это всегда заставляло ее беспокоиться: в любом блюстителе порядка она всегда видела непреодолимую силу судьбы. Но больше всего ее огорчило, без сомнения, полное отсутствие логической связи в моем произведении. Не знаю, что сказал ей Голдобин, но ведь недаром же она за ужином только что не спрашивала у меня таблицу умножения?
На другой день Михаил Алексеевич снова зашел к нам, но не для того, чтобы поговорить о моем рассказе. Он сказал, что седьмого августа умер Блок.
