Проходит сорок три года, и в источниковедении (без которого невозможно вообразить историю литературы) происходит событие.
Гарри Керн, студент, занимавшийся русской прозой двадцатых годов, находит в доме, где живет Женни Горнштейн, младшая сестра Лунца, на чердаке, среди отслуживших предметов домашнего обихода, старый запыленный чемодан. Он открывает его — и происходит чудо: воскрешение давно забытого, никому не известного или известного лишь немногим живым свидетелям начала начал советской литературы. Из чемодана сыплются письма Федина, Тихонова, Чуковского, Эренбурга, Михаила Слонимского, Шкловского, Тынянова, Полонской, Зощенко, Никитина, Лидии Харитон, которую я недаром назвал «серапионовским летописцем», потому что только она с женской заботливостью пишет о характерных мелочах ежедневной литературной жизни.
Большая рукопись Лунца «Хождения», в которой он предсказывал будущее своих друзей, «Хождения», о которых в нашей литературе до сих пор было лишь одно упоминание: Федин в книге «Горький среди нас» писал о том, что, перечитывая старые лунцевские сатиры на «серапионов», он приходил в ужас от его страшных и смешных пророчеств.
Мои «серапионовские хроники».
…И снова письма, в которых каждый из нас открывался безбоязненно, как перед самим собой. Нежные и остроумные. Смелые и смешные. Веселые — и не потому, что нам хотелось развеселить смертельно больного друга, а потому, что мы надеялись на его выздоровление и никому не хотелось перед ним притворяться. «Левушка, милый, самый хороший человек в моей жизни. Целую тебя нежно и… И на днях напишу тебе обширное послание. Если не напишу — подлец из подлецов и последняя собака. Последняя собака Зощенко».
Много стихов, частушки, написанные Тыняновым к новому, 1924 году.
Серапионовская «Слава» Полонской…
Трудно вообразить литературное явление, подобное этой удивительной переписке (фотокопии ее хранятся в ЦГАЛИ). Ее выразительность — находка для историка нашей культуры. Ее острота — прямое стремление рассказать далекому и близкому другу со всей выразительностью о той жизни, которую он так любил и от которой был вынужден отказаться.
Десять или двенадцать друзей Лунца написали роман в письмах, поражающий естественностью самого «незнания» того, что они пишут роман. Он начинается и продолжается. Он полон признаний, сомнений, шуток. Веселый роман. В нем участвуют не только письма, но замыслы — осуществленные и неосуществленные: «Если бы вы знали, сколько замыслов плесневеют под одеялом» (из письма Лунца к Горькому).
Время идет. Но времени нет: надо работать. И он пишет сценарий «Восстание вещей», в котором вещи, одушевленные гениальным ученым, восстают против человека: мысль не только острая, но пророческая,— кто не знает, какое место занимает «вещизм» в жизни современного человека.
Он пишет «Путешествие на больничной койке».
«…Это не роман (к сожалению), не каламбур, не оригинальничанье. Это рассказ человека, который заболел страшной болезнью, страшной потому, что ее лечат только покоем и временем. И терпением! А терпения… нет. И вот, гонимый тоской и нетерпением, я бегу из санатория в больницу, из больницы в лечебницу, меняя города, наречия, людей. Из дорогого санатория для иностранцев в третий класс городской больницы…»
Кажется, что до конца еще далеко, ведь тот, кто невольно просит своих друзей написать эту необычайную книгу, еще очень молодую, ему двадцать два года. Но время идет. Времени нет. Новое обострение — частичный паралич. Он больше не может писать, рука не слушается, он диктует заикаясь: «Не слышу звуков, не вижу слов. Приходится снова учиться писать…»
Я помню наизусть несколько строк из его писем, погибших в годы ленинградской блокады: почти в каждом слове — пропущенные буквы. Это называется аграфией.
Последняя пьеса, давно обдуманная, была закончена, когда он снова научился писать. Она называлась «Город правды». Горький напечатал ее в «Беседе».
«Кстати, о моей смерти», — пишет он Федину.
«…Я еще не разучился острить» — из писем ко мне.
Он еще надеется: может быть, неизбежное наступит не скоро. Но уже не он распоряжается своей жизнью, своим делом. Уже необозримый круг новых явлений распоряжается им. Он не знает — и не узнает — ни судьбы своих рукописей, ни своей необыкновенной судьбы. Но рукописи знают. Ведь они, как утверждает Воланд в «Мастере и Маргарите», не горят.
Горький писал мне из Сорренто 21 мая: «Для того, чтобы писать о нем, я должен иметь перед собой его вещи: не можете ли прислать мне «Бертрана», «Обезьян» и «Вне закона»? Буду очень благодарен».
«Обезьяны идут» — острая, парадоксальная пьеса, в которой отразилась оборона Петрограда от Юденича в 1919 году[3].
