Если прибавить к этому продукты, получавшиеся по карточкам, можно сказать, что продовольственное положение будущей коммуны было удовлетворительным — мы не голодали. Но вот теперь в доме жили пятеро взрослых, не считая Инны, для которой Лена готовила отдельно, хозяйство усложнилось: женщинам действительно было трудно следить за чистотой в пяти комнатах (и длинном коридоре), готовить, мыть и вытирать посуду, гулять с Инночкой на «Прудках» — так почему-то назывался садик на Греческом проспекте. Лена сердилась и жаловалась, Лидочка (которая усердно занималась, подчас допоздна засиживаясь в библиотеке) помалкивала, стараясь всюду поспеть… И та и другая приняли мое предложение с восторгом. Решено было, что каждый из нас дежурит один день с утра до вечера, занимаясь всеми хозяйственными делами, включая (что на первых порах было сложно) приготовление обеда, — и поначалу наше решение показалось настоящей находкой: напряженная умственная работа должна была ритмически заменяться физической, что — логически рассуждая — было полезно для той и другой. И мужчины принялись за дело энергично, с охотой — ведь у каждого из нас за последние годы появился опыт, пусть небольшой. Что касается меня, я с удовольствием выслушивал наставления Лидочки, уходившей в университет или к своему Иосифу Прекрасному в Публичную библиотеку. Она удивлялась моей непонятливости, смеялась, когда я старательно записывал рецепты приготовления чечевичного или рыбного супа. Ни ей, ни мне, разумеется, не приходило в голову, что не за горами то время, когда она будет готовить этот суп для меня. Но что-то, не имеющее никакого отношения к приготовлению обеда, очевидно, происходило между нами, вопреки обыкновенности этих наставлений, потому что, засучив рукава и принимаясь за дело, я вспоминал не то, что говорила мне Лидочка, а то, как она говорила. Пожалуй, можно было подумать, что ей хочется раздвоиться и что, если бы это было возможно, одна Лидочка пошла бы в университет, а другая осталась, чтобы вместе со мной приготовить обед.
Однако очень скоро — должно быть, недели через две — стало ясно, что коммуна на Греческом ничем не напоминает коммуну в Лесном. Там все было ясно. Там все были равны. Там «Матрешка», будь то Саша Гордин или Вовка Гей, принимался за работу, не думая о том, что ему больше нравится — мыть полы или посуду. Но сложная психологическая картина раскрывалась ежедневно в многочисленных вариантах, когда раннее утро заставало на ногах членов Тынкоммуны. Лена часто бывала в дурном настроении — и недаром: большая часть работы доставалась все-таки ей. Лев Николаевич, недурно готовивший, с отвращеньем относился к мытью посуды и старался, чтобы Лидочка дежурила на другой день поело него: он тихонько составлял грязную посуду и прикрывал ее обрывком газеты.
— Прости, Лилёк, — говорил он виновато. — В следующий раз непременно помою.
И нельзя сказать, что Лидочка не ворчала, не сердилась. Но она как-то — на мой взгляд — симпатично ворчала и добродушно сердилась. Юрий волновался, приступая к дежурству, и сразу же начинал действовать с такой энергией, что за ним приходилось присматривать: он мог грохнуть об пол горку тарелок или утопить крышку от маленькой кастрюли в большой. Ему помогали все, и получалось, что дежурят все, мешая друг другу.
Мое дежурство проходило бы удовлетворительно, если бы, почистив картошку или поставив суп, я не убегал к себе, чтобы записать поразившую меня своей оригинальностью мысль. Случалось, что я успевал разочароваться в ней, прежде чем брался за приготовление пюре из разварившейся картошки.
Впрочем, одно блюдо в нашем скромном меню варилось так долго, что можно было не только записать мелькнувшую мысль, но обдумать и развернуть сюжет нового рассказа.
Лев Николаевич часто получал в своем институте какие-то темно-фиолетовые бобы отвратительного вкуса. Юрий, заглянув в энциклопедию Брокгауза, стал утверждать, что они вообще несъедобны, потому что ничем не отличаются от бурого железняка, известного под названием «бобовой руды». Но мы с Львом Николаевичем упрямо варили бобы и даже, с помощью обыкновенного молотка, превращали их в кашу. Правда, никто, кроме нас, эту кашу не ел.
Опозорился я только однажды — только потому, что мои обеды редко одобрялись, а мне захотелось блеснуть.
Старательно, усердно варил я мясной суп с овощами (конечно, сушеными), нюхал пар, подбавлял соли, пробовал — и огорчался. Не трудно было догадаться, чего не хватает в моем супе, — мяса. Жалкие лохмотья говядины болтались на двух-трех косточках, плававших в большой медной кастрюле.
И тогда, не долго думая, я бросил в нее большую горсть «вандыша» — так назывались сушеные рыбки, снетки или, может быть, маленькие ерши, — вместе с овощами Софья Борисовна иногда присылала нам этот «вандыш»…
В этот день я особенно тщательно приготовился к обеду: красиво накрыл на стол, умело нарезал хлеб и, согласно правилам коммуны, сам разлил по тарелкам суп.
Лена попробовала и ахнула:
— Ты не вымыл посуду?
Накануне к обеду варили рыбный суп.
— Вымыл!
Юрий, зажмурясь, съел две ложки.
