«Я уверенно ожидал, —
писал Горький в некрологе, —
что Лев Лунц разовьется в большого оригинального художника. Живи он, работай, и наверное — думалось мне — русская сцена обогатилась бы пьесами, которых она не имеет до сей поры. В его лице погиб юноша, одаренный очень богато, — он был талантлив, умен, был исключительно — для человека его возраста — образован.
В нем чувствовалась редкая независимость и смелость мысли: это качество являлось не только признаком юности, еще не искушенной жизнью — такой юности нет в современной России, — независимость была основным, природным качеством его хорошей, честной души, тем огнем, который гаснет лишь тогда, когда сжигает всего человека» («Беседа», 1924, № 5).
О Лунце написали Тихонов, Шкловский, Полонская, Корней Чуковский, Слонимский — стихи, некрологи, воспоминания. Тынянов напечатал письмо, на которое не ждал ответа.
Федин:
«…Очень хороший майский вечер. Жадный до богатства, грезящегося где-то рядом, за перекрестком, и в то же время небогатый, почти бедный Невский проспект. На углу Троицкой — что-то среднее между пивной и кафе. За узеньким столиком с пивными бутылками, на мраморе которого бледно меркнет поздний свет, тесно и неудобно сидим мы — все. …Кроме одного, который никогда больше не будет с нами: в этот день, поутру пришло известие о смерти Льва Лунца.
Мы вспоминаем о нем все, что можно вспомнить, и мы с грустной усмешкой спорим — кто следующий — потому что Лунц ушел первым» («Жизнь искусства», 1924, № 22).
Не помню, кто предложил устроить на Греческом коммуну — должно быть, я; мне нравилось, как живут в Лесном псковичи — весело и дружно. Между тем с продовольствием у них было хуже, чем у нас, — хлеб по студенческим карточкам да привезенная из дому картошка. А мы получали три пайка: Юрий из Кубуча, очень хороший, Лев Николаевич, который провел свой отпуск в Ярославле и был командирован в Петроградский институт усовершенствования врачей, и я: со второго курса будущим дипломатам стали выдавать солонину, зеленоватую, но. вкусную, если варить ее очень долго. Но было и еще подспорье: Софья Борисовна присылала сушеные овощи, которые мы хранили в старом огромном барцевском буфете, занимавшем почти полпередней. Парадный ход был закрыт. Квартира была как бы вывернута наизнанку, жизнь начиналась в кухне и кончалась в этой передней, всегда прохладной и вполне пригодной для хранения сушеных овощей, которые мы постоянно таскали — занятие, не строго преследовавшееся хозяйкой дома, потому что овощей было много.
