Приезжает мой старший брат с женой, и оказывается (хотя никто не узнает об этом), что именно его-то мне и не хватало. Он приезжает, и в наш дом — литературный, историко-литературный, погруженный в книги, существующий под безмолвную музыку переворачиваемых страниц, — врывается Природа или, по меньшей мере, ее загадки, противоречащие здравому смыслу. Я жду его расспросов — так много прошло с тех пор, как мы расстались! Но за несколько дней, которые он проводит в Петрограде, у него, к сожалению, не находится времени, чтобы обстоятельно поговорить со мной. Впрочем, он видит, что я здоров, одобряет мое намерение окончить не только университет, но и Институт восточных языков (ведь он и сам окончил два вуза) — и не замечает, что я огорчен небрежностью, с которой он выслушивает мой, быть может немного хвастливый, рассказ о премии Дома литераторов, о встречах с Горьким, о «Серапионовых братьях»! Зато с Юрием он проводит каждую свободную минуту.
Он приезжает в Петроград по делам оспопрививания — еще в 1919 году Совнарком принял декрет об обязательном оспопрививании: всем детям на первом году должна быть привита оспа и — повторная — на четвертом-пятом году.
Дела предстоят практические, но его интересует теоретическая сторона этих практических дел — иммунитет, невосприимчивость к заразным болезням. Недалеко то время, когда он напечатает — и посвятит Юрию — свою первую книгу «Параиммунитет».
А пока он занимается сыпняком — недаром же (что, кстати, противоречит явлению иммунитета) он дважды переболел этой болезнью и, кажется, только по недоразумению не умер. И он интересно рассказывает, как в бреду командовал старухой сиделкой: «Николавна, стройся!» Бедная старуха строилась, держа руки по швам. «Николавна, ша-гом марш!» И старуха послушно шагала вокруг его постели. Он читает наизусть юношеские стихи Юрия, доказывая, что они — превосходны.
И не понимает, почему Юрий морщится, отшучивается, смеется. Они вспоминают гимназических друзей: «Где Коля Нейгауз? Где Янка?» Юрий не знает, где Нейгауз, а что касается Янки Озолина — он теперь заместитель председателя Петроградской Чека и еще недавно приезжал в Дом искусств, чтобы послушать лекцию Юрия о Блоке и Гейне.
— Все просит, чтобы я подарил ему Собрание сочинений Гамсуна. Да никак не соберусь!
— Надо, надо.
— Конечно, я подарю. А где Август?
Молча, с волнением я перевожу глаза с одного на другого. Эта встреча бесконечно важна для меня. Впервые подвожу я итоги десятилетия — прошло десять лет с тех пор, как из комнаты Льва доносились негромкие голоса, спорившие о том, прав ли был ибсеновский Бранд, стремясь «воплотить свои мечты» любой мерой добра и воли. Десять лет того поколения, которому я бессознательно подражал и у которого сознательно учился. Как «воплотить свои мечты»? Любой мерой добра и воли? Воли — да, полагает Лев. Но добра?
Два молодых человека — Льву двадцать шесть, Юрию на полгода меньше — вспоминают свою гимназическую юность в Пскове. Как они были бы поражены, если бы будущее, хоть краешком, открылось перед ними. О каждом из них будут написаны книги. Страшная, не разгаданная доныне болезнь — рассеянный склероз — настигнет Юрия и медленно, неотступно доведет его до могилы.
Победитель чумной эпидемии в Азербайджане, известный иммунолог, раскрывший тайну клещевого энцефалита, один из основателей советской вирусологии, Лев круто повернет свой институт к этой болезни, надеясь вернуть другу (и тысячам других людей) здоровье, но обстоятельства непредвиденные остановят его, а когда он вернется — будет поздно. И — новые двадцать пять лет работы, не замкнувшейся в себе, открытой, с защитой своих смелых теорий — теперь онкология — в книгах, на международных конгрессах, в речах, в ежедневном, терпеливом труде. И память. И «счастье в жизни, а жизнь в работе». В то время как медленно, неуклонно, то падая, то поднимаясь, растет и, наконец, достигает мирового значения слава его покойного друга…
