Общее изумление. Корову? Зачем?
— Готовит детрит. — И Лев счастливо хохочет. — Превратил одну комнату в хлев, а две других — в лабораторию. Сам ничего не ест, а корову кормит удвоенным научным пайком.
Снова изумление. Корову? Пайком?
— Меняет паек на какие-то отходы и кормит. Прекрасная, добрая, рыжая с белыми пятнами корова. Машка. Откормленная, гладкая, с шелковой мордой. Доярка и две лаборантки, тоже откормленные, особенно одна, хорошенькая. Еще бы! Молока — хоть залейся! Шестьдесят два года! Конечно, не лаборантке, а Николаю Федоровичу. Лаборантке — двадцать.
Пора на вокзал, а брат все никак не может расстаться с квартирой на Владимирском, с рассказами о Гамалее.
— Чистота безукоризненная. И в лаборатории и в хлеву. Приходит управдом: «Не имеете права держать в жилом доме крупный рогатый скот». А он… — И Лев сказал скучным, скрипучим, глуховатым голосом Гамалеи: — «А у вас дети есть?» — «Есть». — «А оспу вы им привили?» — «Нет». — «На каком же основании вы осмеливаетесь нарушать декрет Совнаркома?»
И Лев снова смеется, хлопает себя по коленям. Он счастлив.
— Мечникова крыл последними словами. И действительно: Николай Федорович открыл вибрион холероподобный и назвал его в честь Мечникова: «Vibrio Mechnikovi». А в научной литературе открытие приписали Мечникову. Казалось бы, должен был опровергнуть. Как бы не так! Каков?
Мара торопит мужа, он беспечно кидает в чемодан какие-то вещи, белье, а потом, закрывая чемодан, приминает вещи коленом.
— Что за старик! — все повторяет он. — Ах, что за старик!
Так он и уехал, увлекшийся и всех увлекший, взбудораживший дом, оставивший впечатление легкости, свежести, силы.
В этот вечер читали поэты: Тихонов из книги, которую он решил назвать «Орда», и Полонская из книги, для которой мы все придумывали название.
«Гостишек» не было, и мне особенно нравились такие встречи — я был сторонником большей замкнутости нашего «ордена». Должно быть, моему студенческому воображению мерещилось нечто рыцарское, требующее обрядности, «посвящения». Первая читала Полонская, приятная, с неизменной мягкой улыбкой на свежем лице, с черным пушком на верхней губке, который шел к ней и тоже каким-то образом был связан с ее мягкостью и добротой. По моим тогдашним понятиям она была не очень молода — лет двадцати семи. Отличный врач, никогда не оставлявший своей профессии, она писала стихи, которые мы любили и ценили.
Когда редакция «Литературных записок», издававшихся Домом литераторов, предложила «серапионам» опубликовать свои автобиографии, я отделался каким-то неостроумным мальчишеским вздором, а она — тонко и по-женски умно. Вот что она написала:
