Два молодых человека — биолог и филолог — вспоминают свою гимназическую юность в Пскове. И тот и другой уже определились в науке. Пожалуй, в брате больше чувствуется восьмиклассник с выпускным жетоном в петлице, особенно когда он начинает говорить об Ибсене и Верхарне. В Юрии труднее угадать гимназиста. Круг его научных интересов необычайно расширился за два последних года. Перекинут мост между студенческими рефератами и монографией «Архаисты и Пушкин». После книги «Достоевский и Гоголь» он продолжает заниматься историей и теорией пародии. Он собирает материал, связанный с Кюхельбекером, и, хотя знаменитая книга еще не написана, свежесть и новизна этих материалов увлекает его. Он определяет свое место в новейшей русской филологии, он принимается за монографию «Тютчев и Гейне», по которой видно, что уже и тогда ему не были чужды биографические изучения.
Но и Лев, который еще почти ничего не сделал, не сомневается в том, что он сделает много. У обоих — необозримый охват, для обоих едва намеченное, мелькающее, быть может, в далеком будущем, дороже настоящего, разорванного, еще не сложившегося в систему. Но характеры — разные. Смелость Льва соединяется с даром предвиденья. Ошибки — он шагает через них, он уверен, что девять десятых окажется истиной или, по меньшей мере, ступенькой к истине, которую, если это необходимо, можно и перепрыгнуть.
Юрий не знает ошибок в своей работе и не терпит в чужих. Лев работает наступательно, последовательно, не теряя и часа, стремясь к достижению цели. У Юрия бывают дни — и даже недели, — когда, казалось бы без всякой причины, опускаются руки. Правда, в этих пустотах подчас мелькают боковые, на первый взгляд незначительные, а на деле глубокие мысли, но работа лежит перед ним в развалинах: ноша, которую нести не под силу…
Все это только мелькает и скрывается, когда старые друзья вспоминают математика Саньку Турбина, сторожа Филиппа с его «Тюрль-юрль, юта-турль», историю с Полей Роминой и директора Готалова, которому Юрий, получая аттестат, отказался пожать лицемерно протянутую руку.
Приезд Льва с женой — праздник для Тынкоммуны. Но только я вспоминаю вечеринку в Москве, когда на Второй Тверской-Ямской впервые появилась высокая, грациозная, с блеском небрежно прибранных волос Мара, которую трудно было вообразить в медицинском халате. Я не забыл той скрытой дуэли, которая впервые сделала меня свидетелем чужих, скрытых от посторонних глаз, утаенных отношений. Так вот, дуэль продолжается;
Лев всегда непривычно, с почти болезненным напряжением становился другим — казалось, он ежеминутно старается вернуть себе естественность, широту, непроизвольное ощущение счастья, признательности случаю, которому он обязан своим появлением на этой грешной, сложной, веселой и грустной земле. Между тем он становится другим, когда появляется Мара. Это чувствуют все, но сильнее всех, кажется, Лена. Она видит Мару впервые, и у меня нет уверенности, что они понравились друг другу. Определенность и независимость одной в чем-то противоположны определенности и независимости другой. Мара моложе и свободнее, у нее нет детей, непохоже, что она собирается заняться устройством своей семейной жизни, — и это чувствуется, когда она попадает в семейный дом.
Чуть заметная вражда уже на второй или третий день начинает мелькать между ними, но только мелькать, потому что ни та, ни другая не позволяют — и не позволят — ей разгореться.
А я глядел на брата с женой, вспоминая Анну Каренину и Вронского, когда они соединились и когда Вронский «с собачьей покорностью в глазах» начинает тяготиться своей зависимостью, несвободой. Когда «рядом с любовью, которая связывала их, установился злой дух какой-то борьбы, которого она не могла изжить ни из его, пи еще менее из своего сердца». Мне кажется, что именно эта опасная покорность появляется в глазах брата, когда Мара, вмешиваясь в разговор и называя мужа «Лев», подшучивает над ним или находчиво ловит на преувеличениях или противоречиях. При этом она краснеет и смущенно смеется.
Это странно, но они ничем не напоминают супругов, вольно или невольно перенимающих оттенки чувств друг от друга. Они в чем-то похожи, но это — отталкивающее, внутреннее враждебное сходство.
Лена и Юрий думают — я случайно слышу обрывки их разговора, — что молодые недолго останутся вместе, и время вскоре подтверждает догадку.
В день отъезда Лев исчезает с утра, не приходит к обеду, и, хотя беспокоится только Лидочка, которая знает и любит его с детства, все находят, что это действительно странно: до поезда два или три часа.
Наконец он является — веселый, радостно возбужденный, помолодевший, хотя куда уж молодеть в 27 лет. Весь день, оказывается, он провел у Николая Федоровича Гамалеи, известного микробиолога, того самого, который еще в 1918 году предложил правительству издать декрет о всеобщем оспопрививании — и теперь налаживает его в Петрограде.
— Что за старик! — с восторгом повторяет Лев. — Ах, что за старик! Что он делает — уму непостижимо. Фантастика! Он на Владимирском, на втором этаже, держит корову!
