Показалось ли мне, что бесцеремонное вторжение хорошеньких актрис, которых Зощенко не должен был приглашать, оскорбляет наш «орден»? Не знаю. Но я с отвращеньем слушал пошловатые стихи наших гостей, а когда чтение было закончено, накинулся на них издевательски-резко. Не помню, что я говорил. Помню только, что процитировал Брюсова, который однажды сказал при мне, что даже лошадь, если она очень постарается, может написать одно вполне приличное стихотворение.
Федин, как всегда, попытался придержать меня, прервал на какой-то бессвязной фразе, пошутил…
Куда там! Я продолжал свою язвительную речь — и, не дождавшись других выступлений, девушки обиделись и ушли. Зощенко проводил их.
«Серапионы» дружно ругали меня, я отбивался — и замолчал, когда он вернулся. Все замолчали. Должно быть, не только я, никто из «братьев» таким его еще не видел. Смуглое лицо побелело, красивые черные глаза чуть косили. Он был в бешенстве. Не повышая голоса, он сказал, что я вел себя как ханжа — помнится, меня не только оскорбило, но еще и удивило это слово, — и потребовал, чтобы товарищи осудили мое возмутительное поведение. Я ответил, что очень удивлен тем, что он, требуя от меня ответа, обращается к другим, и что не позволю устраивать над собой суд, тем более что ни в чем не считаю себя виноватым.
— Полагаю, что вопрос может решить только та встреча лицом к лицу, — сказал я холодно, — с помощью которой еще недавно решались подобные споры и от которой я ни в коем случае не намерен уклониться.
Гордо подняв голову, я вышел и, не помня себя, помчался по Невскому. Мы деремся! Правда, Зощенко промолчал, и у меня не было уверенности, что он понял смысл моих слов. Он промолчал, а кто-то (кажется, Федин) улыбнулся. Все равно мы деремся! Завтра нужно ждать секундантов.
Десять шагов — и до результата!
Тыняновы уже спали, и я рассказал о ссоре утром, после бессонной ночи.
Юрий морщился, слушая меня, я знал это выражение энергичного и одновременно беспомощного неодобрения, когда он встречался с нелепостью, которая уже совершилась и, стало быть, в ней ничего нельзя изменить. В нелепости был виноват, по его мнению, я.
— Почему?
— Ну, хотя бы потому, что ты был, по-видимому, невежлив, — раздражаясь, заговорил Юрий. — И ведь это уже не в первый раз. Мне кажется, что ты должен извиниться перед Зощенко.
— Ни за что!
— Ну, как хочешь. А мне пора.
И он ушел на работу.
Лидочка, молча слушавшая мой рассказ, казалось, ждала, чтобы мы остались одни. В ответ на мой вопросительный взгляд она сказала мягко:
— Да, вы были неправы.
— Видели бы вы этих девиц! Он не должен был приглашать их! И почему ханжа?
— Потому и ханжа, — энергично сказала Лидочка, — что вы нашли это неприличным. А между тем сами же переглядывались с одной из них. Михаил Михайлович это заметил.
— Не переглядывался, а она делала мне глазки.
— Это все равно. Она вам понравилась, а потом вы же на нее напали. Конечно, это было невежливо. И даже более того — неприлично.
Я вспылил:
— Ну и очень хорошо! Считайте, что я ханжа и вел себя неприлично. Вообще это мое дело!
Она смотрела на меня молча, исподлобья.
— А теперь вам хочется мне нагрубить?
— Хорошо, я еще и грубиян. И не будем больше говорить об этом.
— Мы можем вообще не разговаривать.
— Ах, вообще? Прекрасно.
Лидочка повернулась и ушла. Я понимал, что она огорчена и беспокоится за меня — а вдруг Зощенко действительно пришлет секундантов? Но почему-то именно это меня раздражало.
Впервые мы поссорились, и я, уже через час или два сердившийся только на самого себя, тем не менее продолжал настаивать на этой без всяких причин все разгоравшейся ссоре. Мы перестали разговаривать и только за столом обменивались ничего не значившими словами.
Это были трудные для меня дни января 1922 года. В университете я еще не сдал минимум за первое полугодие, в институте нельзя было не посещать занятий. Но я не ходил и в институт — сидел дома, зубрил историю римской литературы и вскакивал на каждый звонок. Ждал секундантов.
Кого из друзей просить взять на себя эту трудную, но благородную роль? Я сочинял предсмертные записки, уверенный в том, что буду убит. Зощенко недавно снял военную форму, был известен своей храбростью — можно было не сомневаться в том, как окончится встреча.
