Прошло два дня, Юрий стал подсмеиваться надо мной и вдруг притащил откуда-то «Дуэльный кодекс». Я рассердился, потом прочел кодекс. Он был написан сыном (или племянником) известного Суворина, издателя газеты «Новое время». В коротком предисловии автор сообщал, что однажды он «принял вызов на дуэль», а в пространном послесловии, что он его все-таки не принял. По-видимому, кодекс был издан, чтобы доказать доблесть автора, — человек чести, он слишком хорошо знал, как надо ее защищать. Многое изумило меня в этой книге. Она была отражением жизни, казавшейся фантасмагорией именно потому, что о ней было рассказано фотографически точно. Лишь семь-восемь лет тому назад достаточно было не ответить на поклон — и оказаться в двадцати шагах перед пистолетом. С помощью дуэли можно было защищаться от оскорбительного письма, действия, компрометирования жены и даже от жеста, если он покажется неприличным.
Особенное место отводилось печати: обиженный мог вызвать на дуэль автора, а если он скрыл свое имя под псевдонимом — издателя или того и другого.
Драться полагалось на шпагах или гладкоствольных пистолетах, заряжающихся сферической пулей. Вспоминая, как ловко мы с Вовкой Геем фехтовали на отцовских шпагах, я пожалел, что вызван был не я, а Зощенко и, следовательно, выбор оружия принадлежал ему. Впрочем, был ли я вызван?
Читая главу «Цель дуэли», я задумался: дуэль, оказывается, была «недопустима как средство тщеславия, возможности хвастовства и фанфаронства». А вся Тын-коммуна единодушно упрекала меня в фанфаронстве.
Так или иначе, приходилось ждать, согласно кодексу, недолго — два дня. Они прошли, но я добросовестно просидел еще два. Скучный учебник Модестова по римской литературе был изучен вдоль и поперек, из Института восточных языков позвонили и сказали, что я буду исключен, если не явлюсь на очередное занятие.
Наконец, после долгих колебаний — идти или нет? — взволнованный, с горящими щеками, я отправился на первую годовщину нашего «ордена». Зощенко — веселый, красивый, с добрым лицом — пришел туда поздно, когда мы играли в какую-то игру вроде «телефона». Это было в комнате Мариэтты Шагинян в Доме искусств. Поклонившись хозяйке, он стал неторопливо двигаться вдоль ряда играющих, здороваясь, и, дойдя до меня, остановился. Я вскочил, и, как Ивана Иваныча и Ивана Никифоровича, нас стали мирить, уговаривая и толкая друг к другу.
Наконец мы поцеловались, и Зощенко сказал мне, улыбаясь:
— Знаешь что, а ведь я эти дни почти не выходил. Думал: черт его знает, мальчишка горячий! Ждал секундантов.
После примирения с Зощенко ссора между мной и Лидочкой стала казаться странной. Было ясно, что я виноват.
В дни, когда мы почти не разговаривали, я особенно сильно почувствовал, что привык к ней и скучаю без дружеской близости, от которой без всякой причины заставил ее отказаться. Так же как Юрий, она не терпела грубостей. Надо было извиниться. Но мне мешала мысль, что ссора, так же как и все между нами, произошла на глазах всей Тынкоммуны. Стало быть, надо было и извиниться при всех?
Впоследствии я перестал удивляться тому, как тонко угадывала она мое душевное состояние. Тогда это случилось впервые: не помню каким образом, но она дала мне понять, что надо вести себя так, как будто ничего не случилось. В один из университетских дней я предложил проводить ее, и она весело согласилась…
Однажды она поздно засиделась над учебником и, когда, вернувшись после серапионовской субботы, я на цыпочках шел по коридору, выглянула из столовой. Мы немного поговорили — кто читал, хорош ли рассказ, не наскандалил ли я снова? С тех пор повелось, что она ждала меня по вечерам каждую субботу. Быстро шагая по ночному Невскому, я представлял ее в капотике, с заплетенной на ночь косой, склонившейся над учебником или над бернштейновскими таблицами — она занималась у С. И. Бернштейна в лингвистическом кабинете и была чуть ли не единственной его ученицей.
Теперь к ожиданию субботы присоединилось еще и ожиданье особенных, ночных минут, и мне было весело волноваться, чувствуя, что в эти минуты я держусь иначе, чем с другими девушками, — свободнее, проще. Как-то само собой получилось, что мы с полуслова понимали друг друга, и она первая научилась отбрасывать все лишнее, что я должен был бы сказать, если бы говорил не с нею. Для меня, тонувшего и даже намеренно топившего себя в ненужных сложностях, из которых я подчас выпутывался с трудом, это было не только приятно, но важно. Многое оказывалось проще, чем казалось.
Теперь мы не только ходили вместе в университет или в театры, во и по делам: почему-то отправились вместе получать трудовую книжку, взамен той, которую она потеряла. В свою я не заглядывал, а ее, новую, рассмотрел: на первой странице по правую сторону маленькой наборной печати было написано: «Не трудящийся да не ест», а по левую — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
