Согласно второму пункту, Лидочка была студенткой, согласно третьему — грамотна, а в третьей графе было написано крупно: «девица». Эта девица не знала никаких ремесел, за что я ее пристыдил, не имела отношения к воинской повинности и, кроме социального страхования, не платила налогов. Почему-то все это казалось нам очень смешным. Книжка была толстая, десять страниц отведены заработкам, пособиям и пенсиям из подотдела охраны труда, и место, отведенное для каждого раздела, так и называлось: «место». В графе «место для фотографии» Лидочка выглядела деревенской, круглолицей, мрачной, с испуганными глазами — точно так, как если бы ее сильно ударили по голове и она еще не очнулась.
Сниматься мы тоже ходили вместе. Карточка стоила тысячу двести рублей, фотограф говорил: «Спокойненько, спокойненько» — и долго держал нас (я тоже зачем-то снялся) перед большим деревянным трехногим аппаратом, у которого он стоял, накрыв себя вместе с аппаратом большой черной тряпкой.
Эти подробности — и тысячи других — не сохранились бы в памяти, если бы они не были связаны с Лидочкой. Теперь, когда я стал чувствовать ее присутствие — дома ли, в университете или театре, — еще более заметным стало для меня ее отсутствие. Хотя в Восточном институте, например, ей решительно нечего было делать, ее появление на парте рядом со мной, пожалуй, не показалось бы мне таким уж неестественным или странным. Это чувство обострялось, когда я был свидетелем или участником какого-нибудь взволновавшего меня события или разговора.
Задумывался ли я над нашими отношениями? Да, когда останавливался на догадке, что, в сущности, у меня никогда не было друга, от которого я не только не стремился бы скрыть что-нибудь, но, напротив, рассказать, и возможно полнее. Друга, платившего мне откровенностью, настолько естественной, что, если бы мы заговорили о ней, это показалось бы странным.
Толя Р. многое скрывал от меня — еще в Пскове, когда он был в подпольном кружке. Это поднимало его в моих глазах, но мешало нашему полному, безоговорочному сближению. Ему хотелось убедить меня думать так же, как думает он. Но для меня было ясно, что мои интересы лежат в совсем другой области — в литературе, — и хотя однажды он энергично атаковал меня, доказывая, что я не имею права «стоять в стороне», я легко опрокинул его доводы: русская литература всегда была в центре политической жизни, моя «отстраненность» — перспективна, у нее есть будущее, в то время как он просто-напросто теряет дорогое время. Мы поссорились, но вскоре помирились. «У меня к Веньке слабость», — объяснил он Лидочке, явившись в Тынкоммуну на другой день после этой ссоры, взлохмаченный, веселый, голодный как всегда, похожий на негра со своим смуглым лицом и сияющими добротой серыми глазами.
Между мной и Женей Куммингом была сильная по своей направленности, но недолгая дружба. Он был человеком, постоянно требовавшим что-нибудь от других и добивавшимся исполнения своих требований. Я от него ничего не требовал, и, может быть, именно поэтому он не то что полюбил меня, но привязался — и искренне привязался. У нас был общий могущественный интерес — искусство, для него не исключающий других интересов. Недаром же он стал впоследствии крупным дельцом. С его ясной, холодной головой он мог стать и политиком, поддерживающим победившее направление. Все не относившееся к искусству ничего не значило в наших отношениях. Мы как бы условились не вмешиваться в жизнь друг друга, тем более что мне иногда казалось, что он старше меня не на два года, а на двадцать.
Левушка Лунц был настоящим другом, но он был «наш общий друг», его любили все, и он любил всех, что нисколько не мешало резкости его литературных мнений: той «единственности», которая заставляет отвечать друг за друга, между нами не было, и недаром мне казалось, что между ним и Зощенко или Слонимским была бо́льшая близость. Общность взглядов не имела решающего значения — все еще двигалось куда-то, сталкивалось, плыло…
Можно ли сказать, что мы с Валей К. были друзьями в том значении, которое предполагает полный, ничем не стесненный доступ в душевный мир друг друга? Пожалуй, если бы эта дружба не была осложнена, запутана и, наконец, подорвана неудержимым стремлением к другой близости, кружившей головы нам обоим.
