Это были минуты, когда Лидочка, склонившаяся над книгой и, может быть, тоже томившаяся желанием поскорее захлопнуть ее, куда-то исчезла, а мною полностью завладело письмо к ней, которое непременно надо было написать так, чтобы оно произвело впечатление. Между нами еще не была перейдена граница подлинного знания друг друга, чувство, о котором совсем недавно я не осмеливался и думать, было еще далеко от этого знания. Между тем только оно и могло помочь мне добраться до простоты, утонувшей в моих литературных оборотах. Это было, как если бы я бежал вверх по лестнице, прыгая через две ступени. Наконец остановился. Письмо было окончено. Я подписался одной буквой: «В» — и, войдя в столовую, положил его прямо на раскрытые перед Лидочкой книги. Она с удивлением взглянула на меня и хотела, казалось, что-то спросить. Но я торопливо вернулся в свою комнату и стал ждать. Хотя стрелка на больших старомодных часах, которые подарил мне дядя Лев Григорьевич, двигалась, но ждала и она. Ждала арабская грамматика на столе, нетерпеливо ждал мой реферат о Сенковском, оборванный на полуслове.
Наконец я услышал шаги в коридоре, не быстрые, как всегда, а медленные, задумчивые. Выглянул — Лидочка надевала свою синюю жакетку и шляпу.
Эта навсегда запомнившаяся мне шляпа очень шла к ней — легкая, синяя, газовая, с невысокой тульей и двумя прозрачными кругами — один побольше, другой поменьше, — лежавшими друг на друге:
— Вы свободны? — спросила Лидочка. — Может быть, пойдем погулять?
Молча прошли мы Греческий, свернули куда-то, потом шли прямо и снова свернули — я понял, что мы идем в Таврический сад, только когда перед глазами заблестела мозаика направо и налево от входа в Суворовский музей. Я знал, что мозаика, изображавшая отъезд Суворова на войну из деревни, была выложена отцом Миши Зощенко. Он рассказывал, что отец иногда брал его с собой, показывал, как складывать камешки, и маленький Миша сам сложил одну елочку в левом нижнем углу разноцветного фона. Но все это вспомнилось в каком-то тумане.
Лидочка шла опустив голову, и, хотя я время от времени поглядывал на ее лицо, непривычно серьезное под прозрачными полями шляпы, оставалось лишь догадываться, что означает ее молчание. Таврический сад, с едва распустившейся зеленью, с неровно заросшими дорожками, с молодыми, неловко раскинувшимися ветками клена, на которых еще только раскрывались почки, казалось, вернул ей дар речи.
— Я прочла ваше письмо, — сказала она мягко. — И вот теперь не знаю… Зачем вы его написали?
Я отозвался горячо, но почему-то сразу получилось, что в моем объяснении главную роль играло письмо, а не то, что я хотел выразить в нем. Я не сказал, что мне всегда хочется напомнить ей, что Софья Борисовна сердилась на Лидочку за то, что она немного горбится за столом, что в ее присутствии я чувствую себя теперь совершенно иначе, чем прежде. Я не сказал, что все касавшееся ее жизни касалось и моей — так же как в эти минуты нам обоим принадлежал этот парк с его полуразвалившейся беседкой, в которой играли дети, с зеленой, только что покрывшейся травой горкой, по которой хотелось взбежать. Я не сказал, что синяя газовая шляпа нравится мне, потому что от нее на лицо Лидочки ложится прозрачная тень, придававшая задумчивому лицу таинственность, особенно значительную, потому что я ждал ответа.
Но ко всему этому невозможно было пробиться. Все это было заслонено словами, которые я говорил торопливо и уже с тяжелым сердцем, потому что, хотя Лидочка только спросила, зачем я написал письмо, я предвидел и боялся того, что она сейчас скажет.
— Все это вам только кажется… Я не хочу сказать, что вы… Что то, что вы написали, — неправда. Но я…
Она остановилась, и я понял по ее немного побледневшему лицу, что она боится огорчить меня или обидеть.
— Я думаю, что вам это только показалось. Вы вообразили, а потом убедили себя. А на самом деле…
Вечером вся Тынкоммуна знала, что произошло между нами, хотя мы никому не сказали ни слова. Но даже если бы я не был мрачен и молчалив, если бы в Лидочке, державшейся как обычно, не чувствовалась напряженность, когда она обращалась ко мне, — все равно случившееся было так же очевидно, как если бы Лена, Юрий и Лев Николаевич были вместе с нами в Таврическом и слышали наш разговор. Все было известно — и не только потому, что в доме никто ничего не скрывал друг от друга. Оба брата вольно или невольно следили за нашими отношениями и совсем не хотели, чтобы они перешли в те, на которые надеялся я. Хотя мое письмо для меня самого было неожиданностью, они — да и Лена — видели дальше, чем я, ждали этого объяснения и, по-видимому, были рады тому, что Лидочка его отклонила.
Все это стало ясно за ужином: Юрий был особенно оживлен и ласково посматривал на сестру, Лев Николаевич посмеивался без всякой причины. В разговоре все обходили то, что могло коснуться меня, старательно показывая, что до наших отношений им нет никакого дела. Но эта подчеркнутая сдержанность раздражала меня.
