С трудом удерживался я, чтобы не трахнуть тарелку с чечевицей об пол. Они радовались. Почему? В этом можно было не сомневаться. Юрий, весело и с мужским одобрением относившийся к моим ухаживаниям за другими девушками, совсем не хотел, чтобы среди них оказалась его сестра. Он любил меня и недаром испугался, заподозрив, что в пошлой, мещанской семье меня хотят женить на пустой Анечке М., говорившей «блюдко». Но Лидочку он любил еще больше и теперь был доволен, что она ответила отказом на мое объяснение. Лев Николаевич чуть заметно посмеивался, и, кажется, сочувствовал мне. И может быть, я бы не взбесился, если бы не иронически-многозначительные взгляды, которыми обменивались, поглядывая да меня, Юрий и Лена. Но, взбесившись, я молча ел кашу, сердясь уже на то, что я не в силах заставить себя не есть ее, встать, уйти — словом, сделать что-нибудь бессмысленное, но соответствующее этому бешенству, которое тоже было совершенно бессмысленно, потому что мне не на кого было сердиться.
Наконец кончился этот мучительный ужин, я встал, ушел в свою комнату и принялся шагать из угла в угол, стараясь справиться с собой, что мне решительно не удавалось.
Был вечер, но уже прозрачный, накануне белых ночей; на Пятой Советской и Греческом, которые тоже были видны из моего окна, стояла светлая тишина и звонко отдавались редкие шаги прохожих. Но это был отвратительный вечер — ни день ни ночь, — и запах свежести, робко проникавший в распахнутое окно, тоже был отвратителен уже потому, что мне нечего было с ним делать. Отвратительна была арабская хрестоматия Хошшаба — хотя Крачковский рассказывал о нем что-то интересное. Мой реферат о Сенковском был жалок и пуст, и я просто не мог понять, зачем я решился писать об этом желчном лицемере, переделывавшем до неузнаваемости любую рукопись, попадавшую в его «Библиотеку для чтения».
Я попробовал считать до тысячи, чтобы успокоиться, но уже на семидесяти восьми вспомнил понимающую улыбку Лены и даже заскрипел зубами от злости. Все считали меня черт знает кем и были правы.
Я знал, что успокоюсь, вообразив застенчивое, правдивое выражение на Лидочкином лице. Она искренне огорчалась, но мне не хотелось успокаиваться, и я отогнал от себя это воспоминание. Если бы можно было разбить окна, переломать мебель — словом, сделать что-нибудь показывающее, что я прекрасно понял немой разговор за столом! Я оглянулся, схватил стул, старый, из тех старомодных, с высокой спинкой дубовых стульев, которые Барц оставил нам именно потому, что они были старомодные, и, подняв в воздух, сильно трахнул им об пол. Стул рассыпался на куски, из спальни послышались тревожные голоса, и на пороге появился Юрий. Было поздно, все уже спали, я не заметил, что прошагал из угла в угол два часа.
— Что такое? — закричал он. Конечно, он сразу же связал этот дикий поступок с тем, что произошло за столом, и был возмущен. Таким сердитым я его еще не видел.
— В чем, наконец, дело?
Я не знал, что ответить, но его вид, в ночной рубашке, с голыми ногами, отрезвил меня.
— Ничего, — пробормотал я.
— Все спят, а ты ведешь себя черт знает как! Что, вообще, случилось?
— Ничего не случилось.
Он ушел, сильно хлопнув дверью. Ногой я отшвырнул обломки стула и не раздеваясь рухнул на постель.
Ничего не изменилось в Тынкоммуне, но мы с Лидочкой еще и делали вид, что ничего не изменилось, и это странным образом отделяло старших от младших. Старшие были свободны от напряженности, которая неприятно связывала нас.
Снова сбежать из дому к Слонимскому было неудобно, и я проводил много времени у Толи. Он жил на Старо-Невском, у своего дяди, известного врача и еще более известного социал-демократа. В семье недавно появился мальчик, и над его кроваткой мы с Толей спорили о политике, философии и литературе. Сердясь, что на него не обращают внимания, мальчик начинал кричать, и тогда Толя проводил от его крошечного носа воображаемую прямую черту, утверждая, что это движение, усыпляющее петухов, должно подействовать и на младенца. Движенье действовало, но вскоре после опыта приходилось менять пеленки.
Я упрекал Толю за то, что, уговорив меня подать на арабский разряд, он не посещает занятий. С умоляющим, виноватым лицом он уверял, что будет посещать, и действительно догнал нас — засел и через две недели явился в институт, поразив Крачковского, который только из деликатности не подавал рапорта об исключении Толи. У него были удивительные способности. Но увлечение продолжалось недолго…
…Мои дежурства, прежде привлекательные, потому что в них принимала участие Лидочка, стали скучной обязанностью, которую я выполнял с небывалой прежде тщательностью: едва просыпаясь, я уже думал о том, как доказать Юрию, Лене, Льву Николаевичу, что, если я и объяснился Лидочке в любви, это для меня решительно ничего не значит.
