В ноябре 1923 г. германское правительство назначает Шахта валютным комиссаром. Министром финансов ему сделаться не удалось, ибо Штреземан в последний момент не решился оформить это назначение ввиду предъявления ему компрометирующих Шахта документов. Шахт проводит стабилизацию марки, причем он, "демократ", представитель интересов финансового капитала, проводит свою реформу на основе предложений Гельфериха, вождя откровенно контрреволюционной, тогда исключительно аграрной национальной партии. Шахт тогда заявляет, что валютная реформа должна была быть проведена так, чтобы быть популярной в руководящих кругах аграриев. Иначе говоря, Шахт уже тогда пытается осуществить смычку монополистского промышленного и финансового капитала, интересы которого он представлял, с аграрным капиталом в сознании того, что именно эта смычка составляет истинное социальное содержание "демократической" германской республики. Во время известной кампании за конфискацию имуществ бывших владетельных князей и королей Германии Шахт выходит из демократической партии, которая, по его мнению, заняла весьма двусмысленную позицию по отношению к священнейшему праву частной собственности. В широких буржуазных кругах у Шахта было мало друзей, но эти друзья представляли собою головку германского промышленного и финансового мира. Дело в том, что уже тогда Шахт представлял интересы не финансового и промышлен-кого мира вообще, а лишь интересы монополистического трестированного капитала. Его политика привела к тому, что стабилизация германской марки больно ударила не только по мелкой буржуазии, не говоря уже о рабочем классе, но и по средней германской буржуазии, сильно пострадавшей во время знаменитой "черной пятницы" 1923 г. Именно из кругов средних банкиров и средних промышленников, в особенности из Рейнской провинции, посыпались обвинения против Шахта, уличавшие его в том, что он, как валютный комиссар, действовал, как старый биржевик, который не потерял связи с тем миром, в котором он вырос и который его выдвинул на первый план. Поэтому не приходится удивляться тому, что когда встал вопрос о кандидатуре Шахта в президенты германского Рейхсбанка, то совет этого банка, состоявший в значительной степени из представителей средних банков, отклонил его кандидатуру. Несмотря на это германское правительство, повинуясь диктовке монополистского капитала, назначило его президентом банка. В это время Шахт был, конечно, одновременно кандидатом и соц. — демократов. Любопытно, что Шахт сам рассказывает о том, что на вопрос тогдашнего канцлера Маркса, не боится ли он затруднений ввиду того, что совет и персонал Госбанка отказывается с ним работать, ответил кратким — нет. В этом ответе весь Шахт. Редко кто так презирает людей, так третирует их, так верит в то, что сила денег ломит не только солому, но и людей, как нынешний финансовый диктатор Германии Яльмар Шахт.
Едва назначенный президентом банка, Шахт едет в Лондон, где имеет свидание с директором Английского банка Монтэгю Норманом, которому он подробно излагает финансовое и валютное положение Германии. Почему Шахт немедленно после своего назначения ищет свидания именно с этим банкиром, почему он делает подробный отчет о положении Германии? На этот вопрос опять-таки совершенно откровенно дает ответ сам Шахт, подчеркивая, что Монтэгю Норман был связан с банкирским домом Моргана, что через него он установил контакт с этим мировым банкиром, от которого тогда уже фактически зависело так наз. разрешение репарационного вопроса. Шахт, конечно, великолепно помнит, что именно Морган финансировал войну союзников против Германии, что именно Морган фактически является победителем Германии в мировой бойне. Но это его мало смущает. Шахту нет никакого дела до политической установки банкиров в прошлом, его интересует один только центральный вопрос: нельзя ли теперь присоединиться к такому могущественному повелителю финансового мира, как Морган, чтобы обеспечить за верхушкой германской буржуазии скромное, подсобно-служебное, но все-таки обеспеченное место в капиталистическом мире.
Роль, которую Шахт играет во время выработки плана Дауэса, опять-таки сводится фактически к установлению самого тесного контакта между германским финансовым миром и Морганом. На языке Шахта это звучит так: "без преобладающего духовного и морального руководства Английского банка, который поддерживал меня в тесном сотрудничестве с Морганом, вряд ли удалось бы так скоро осуществить тяжелое дело (стабилизацию германской марки)". Наконец, в октябре 1925 г. Шахт едет в Америку, где ведет переговоры со своими "хозяевами" — руководителями все того же банка Моргана.
