От Носке до Гитлера полностью

Было бы ошибкой предполагать, что, исполняя задание монополистского германского капитала, Шахт ставит себе исключительно финансово-репарационные задачи. Он является одновременно также руководителем германской крупной буржуазии в деле восстановления ее капиталонакопления. Он первый выбрасывает лозунг продуктивного использования иностранных кредитов, которые широким потоком полились в Германию после осуществления плана Дауэса. Шахт преследует две цели, осуществление которых представляет собою одно гармоническое целое. Он добивается того, чтобы эти кредиты шли исключительно на "оздоровление" германских промышленных и финансовых предприятий, т. е. он пытается воспрепятствовать тому, чтобы кредиты хотя бы в малейшей степени шли на поднятие культурного и жизненного уровня широких слоев населения. Для этой цели Шахт добивается того, чтобы распределение иностранных кредитов находилось под исключительным контролем германского Рейхсбанка. Поэтому так наз. совещательный орган по иностранным кредитам, образованный по настоянию Шахта, закрывал пути пользования иностранными кредитами, с одной стороны, органам местного самоуправления, которые пытались пользоваться этими кредитами для осуществления некоторых культурных и социальных заданий. С другой стороны, этот орган закрывал пути для пользования иностранными кредитами средней германской буржуазии, оставляя монопольное право на одалживание у Моргана за головкой германского промышленного, финансового и аграрного мира.

Шахт великолепно знает, что Германия может платить репарации только путем форсирования своего экспорта. Германии нужны рынки. Шахт знает, что ни европейские кредиторы Германии, ни Америка Германии своих собственных рынков не уступят. Поэтому он ставит проблему новых рынков. Он патетически восклицает, что нельзя говорить о недостатке рынков, пока у каждого негра в Африке нет своего собственного радиоаппарата. Он требует международной организации для разрешения важнейших экономических вопросов, т. е. для изыскания новых рынков. Было бы странно, было бы даже сверхъестественно, если бы Шахт в связи с поисками новых рынков не подумал о Советском Союзе. Он не любит скрывать своих мыслей за двусмысленными формулами. Он говорит откровенно: "Огромные рынки лежат без использования, вследствие политического ослепления. Большевистская Россия искусственно отрезывает себя от внешней торговли в то время, когда ее население могло бы обменивать свои аграрные продукты на промышленные изделия". Он дает формулу известному течению германской неоимпериалистической мысли, мечтающему о превращении Советского Союза в аграрный придаток сугубо промышленной Германии. Так говорит Шахт в своей книге, вышедшей в свет в 1927 г., т. е. тогда, когда он уже мечтал о руководящей политической роли и выражался, хотя и недвусмысленно, но все-таки осторожно. Но во время парижской конференции экспертов, когда в печать проникли слухи о планах Шахта относительно Советского Союза, одна бельгийская газета опубликовала интервью с Шахтом времен Локарнской конференции 1925 г. Тогда Шахт сказал следующее: "Первым шагом Европы должна быть борьба с большевизмом, вторым шагом — эксплоатация естественных богатств России. Мы (т. е. немцы) дадим для этого дела все наши силы, все наше излишнее население, наших техников и инженеров. Вы (капиталисты антантовских стран) дадите свои капиталы. Осуществлением этого плана вы помешаете распространению большевизма в Европе и спасете свои капиталы в России. С другой стороны, это приведет к экономическому восстановлению Европы".

Такова внешне-политическая программа Шахта. Его внутриполитическая программа стала ослепительно ярко ясна во время конфликта с германским правительством, приведшего к падению автора "Финансового капитала" Гильфердинга с кресла министра финансов и во время второй гаагской конференции. Центральный орган германских социал-демократов "Форвертс" восклицал тогда: "Неужели в Германии положение таково, что конкуренция двух американских банков (Моргана и Диллон, Рид и К⁰) может привести к падению министра финансов". Правительственная же печать доказывала, что финансовая программа Гильфердинга фактически была выгоднее германской буржуазии, чем программа Шахта, мешающая осуществлению немедленного снижения налогов на имущие классы. Но дело в том, что Гильфердинг и коалиционное правительство весьма расширительно толкуют понятие "германской буржуазии". Шахт же, как мы видели выше, толкует это понятие весьма ограничительно. Он запрещает интересы той тонкой прослойки германской монополистской буржуазии, которая вступила в длительное служебное соглашение с американским капиталом в лице Моргана. Если Шахт, честолюбивые планы которого сводились к слиянию политической власти с фактической властью финансового и промышленного капитала, т. е. к легализации в его лице существующего положения, стал бы формально руководителем политических судеб Германии, то он был бы им милостью Моргана, как Вильгельм II был императором "милостью божией".