Полковник Морозов Алексей Аполлонович, л.-гв. Павловского полка. На фронт Великой войны выступил в чине штабс-капитана, а с января 1917 года командует полком. В конце этого года он в Добрармии. Командует Офицерской ротой, приданной отряду Чернецова. В 1-м походе он при генерале Маркове, но всегда, как рядовой чин, на первой линии. В 1918 году назначается вместо убитого командира Св. – Гвардейского полка, полковника Дорошевича{189}, командиром полка, но вскоре оставляет этот пост и вместе с генералом Тимановским едет в Одессу и там назначается командиром 15-го стрелкового полка. После оставления Одессы вместе с генералом возвращается в ряды первых добровольцев и командует отрядами. Затем назначается командиром 2-го Офицерского генерала Маркова полка. 13 октября был ранен и только 15-го, вследствие осложнения ранения, оставил полк. В ноябре полковник Морозов заболел тифом и 21-го скончался. Погребен в усыпальнице Кубанского Войскового собора. Ранен был четыре раза; награжден всеми боевыми орденами до Георгиевского оружия включительно и, в заключение, высшей наградой, знаком отличия 1-го Кубанского полка.
Генерал Тимановский Николай Степанович гимназистом 6-го класса пошел добровольцем в Русско-японскую войну; получил два Георгиевских креста и тяжелое ранение. Лечился в Петербурге. При посещении лазарета Государь спросил его:
– Когда поправишься, что намерен делать?
– Служить Вашему Величеству, – был ответ.
Сдав офицерский экзамен, подпоручик Тимановский взял вакансию в 13-й полк 4-й стрелковой дивизии. Великая война. В дивизии все знают о поручике, а потом – полковнике Тимановском. Он один из самых доблестных солдат Русской Армии, отмеченный всеми боевыми наградами. Вернувшись в строй по выздоровлении от последнего тяжелого ранения, он назначается командиром Георгиевского батальона при Ставке.
Революция. Развал армии коснулся и его батальона. В конце 1917 года полковник Тимановский в Добрармии. Заместитель генерала Маркова в Офицерском полку; его командир; бригадный генерал; командир бригады в Одессе; начальник 1-й пехотной дивизии, затем Марковской. 18 декабря 1918 года – его смерть. Высшая награда генералу Тимановскому – терновый венец с мечом на георгиевской ленте – знак 1-го похода.
Слава и вечный покой генералу Тимановскому и его марковцам, душу положивший за Веру и Родину, за народ свой.
В станице Уманской… Первые дни-ночи тяжелого сна и кошмарных видений. Утро с долгим неподвижным лежанием, с роем мыслей. Какая-то ко всему апатия. Потребовались дни, чтобы медленно возвратились физические и моральные силы, чтобы восстановилась память, пришли в порядок мысли.
Вялые разговоры; собственно – броски мыслей, броски ответов. Начало всех разговоров о разгроме дивизии. Это больная тема. Армия стоит по Дону, а марковцы в Уманской. Потому ли, что их дивизия была разбита? Нет. Отступление ведь началось от Ельца и не по вине марковцев. Но чья-то вина есть. Есть какие-то причины.
Можно ли обвинить только казаков, которые не захотели больше воевать? Можно ли обвинить самих себя, марковцев, которые будто бы «открыли фронт» у Курска? Ведь главное: нас задавили своей массой красные. Да, бесспорно. Но и тут есть свои причины, почему у красных были массы, а у белых их не было. Не потому ли, что русские люди поверили советской власти, боролись за нее и не верили Белой? Нет. Это отрицалось: марковцы проходили по селам и весям и этого не видели. Было в народной массе желание, чтобы скорей кончилась война и можно было жить спокойно, как жили раньше при Царе.
Но все же, почему массы были там? Их заставили воевать террором; и не только инертные массы, но и… офицеров. Сколько последних воевало «не за страх, а за совесть»? Даже стали коммунистами. Да, террор как метод оказался действителен и сыграл огромную роль в пользу красных. Не следовало ли и нам применять его? – ставился вопрос. Но не по душе он был.
«Сходились на том, что мы все же лучше большевиков, и, отбросив сомнения и затыкая уши и закрывая глаза на все, нас возмущавшее, надо было скорее взять Москву, а потом «все образуется», все придет в какой-то порядок, как-то наладится, ибо у нас не было никакой социальной ненависти ни к какой части населения, в противоположность коммунистам». Эта запись, сделанная еще в период наступления, не потеряла значения и в уманских разговорах: она характеризовала идейное настроение всех марковцев тогда, но теперь для многих вскрылась большая внутренняя пустота таких рассуждений, вызвавшая столь печальные последствия.
«Да! Мы несем в сердцах и чувствах Правду и Добро. Но было ли это известно народу? Говорили ли мы об этом народу? А если и отвечали на его вопросы, то отвечали ли им убежденно, убедительно, и верил ли он нам?»
