И в это время, когда Филипп уже прощался с мечтой, супруга сообщила, что понесла. А ещё через семь месяцев она родила ему сына. На сей раз ни знахарок, ни повитух в дом не приглашали. Накануне родов, посоветовавшись с Прасковьей, Татьяна, всю жизнь попрекавшая себя, что с Настей рядом не была, когда та от бремени разрешилась, сообщила:
– Никого не будем нанимать, даст Бог, справимся сами.
Так и было. В урочный час она призвала к себе падчерицу, и не успел Филипп даже «Отче наш» дочитать до конца, как из горницы послышался крик дитяти. Принимавшая роды серьёзная и важная Параска назвала брата Иваном.
После родов Татьяна расцвела, казалось, даже оспа с лица её сошла, а Филя так воспрял духом, что на радостях в дальнейшем планировал ещё двоих-троих себе помощников, пусть только Ванька немного подрастёт, станет на ноги.
Ухаживать за новорожденным вызвалась всё та же Параска. Каждый божий день ни свет ни заря она забирала младенца у Татьяны, и, забыв о себе, с утра до ночи нянчилась с ним без усталости. Филипп на первых порах удивлялся, удивлялся, но молчал, понимая, что, видать, есть на то весомая причина, в которую, скорей всего, совершенно случайно, его самого ещё не посвятили. А Татьяна и рада была, что ей помогает старшая дочь – в доме работы невпроворот, так что помощники никогда не лишние.
Когда Иванку исполнилось два, супруга снова затяжелела. На сей раз она просила у Пречистой девы дочку – парочку к сыну. Проснувшись однажды промежду ночи, Филипп услышал её молитву – Татьяна слёзно взывала к Пресвятой Богородице и Ангелу Хранителю о спасении души своей, умоляла сжалиться над ней и не карать за материнские грехи плод в её утробе.
От услышанного волосы зашевелились у него на голове. Он вспомнил день, когда застал жену и дочь в слезах, её частые недомогания, внезапные головокружения, постоянную тошноту, двенадцать прежних бездетных лет, и всё стало на свои места. Закусив губу, чтобы не застонать от боли и бессилия, он дал себе слово никогда не попрекать в содеянном супругу, так как сам понимал, что ушедшего не вернуть, и обвинял себя за собственную чёрствость и равнодушие. Утром, как ни в чем не бывало, Филипп спросил жену:
– Ты чего по ночам не спишь, может, что болит? Может, помощь какая нужна? – в нынешних обстоятельствах лучшего он не мог предложить.
– Да нет, просто сон приснился. Страшный сильно. До жути страшный, – зябко передернула Татьяна плечами.
Больше такое не повторялось. Случалось, правда, что первое время жена вздрагивала по ночам, а иной раз начинала всхлипывать, тогда он обнимал её и прижимал к себе, чтобы успокоить, но и это скоро прошло. Жизнь постепенно наладилась, и Филипп боялся порою дышать, чтобы случайно не спугнуть своё счастье. Временами, когда супруга была занята домашними делами, он подолгу наблюдал за ней, удивляясь её слаженным действиям, в которых не было ни единого бесполезного шага или зряшного движения – вроде и не спешит Татьяна, а работа спорится, будто у неё не две, а целых четыре руки.
Постепенно взгляд его перемещался выше – к лицу женщины, не пропустив, естественно, грудь. Втайне он всегда удивлялся, что она у Татьяны по-девичьи высокая и упругая, ложилась точно ему в руки, будто кто специально под его ладони подгонял. От мыслей таких срамных кружилась голова, а ещё перед покойной женой возникало чувство вины и жгучего стыда, что после скоропостижной кончины её сам он остался жизнью своей доволен. «Господи, не обессудь раба Божия Филиппа», – поворачивался тогда он к образам. Троекратный крест должен был сгладить впечатление от его грешных желаний и непристойных размышлений.
Вторые роды у Татьяны начались в аккурат после дня рождения старшего сына. На сей раз Филипп сразу стал читать Святое писание, в надежде, что супруга родит ещё до конца молитвы, но что-то пошло не так – схватки у жены закончились, как только отошли воды. Вдруг вспомнилась Настя, повитуха Явдоха, даже руки задрожали, как тогда, когда он давил рушником на живот роженицы. Не дожидаясь, когда его позовут на помощь, влетел в комнату, чуть было не сбив дверью Прасковью.
– Как она? Еду по фельдшера! Таня, я не хочу тебя терять! Помоги нам, Пресвятая Богородице, – вырвалось вымученное, сокровенное, то о чём думал, но стеснялся сказать.
– Успокойся, родной, всё обойдётся, – раздалось с кровати. – Никуда не спеши, лучше на время уйди – не хочу, чтобы ты видел меня такой… некрасивой и слабой. Когда всё закончится, я сама позову тебя, жди.