Люди переглядывались, растерянно разводили руками, что-то шептали. Не верили? Как еще сказать, Эйнар не знал. Каждое предложение и так было подобному тому, как если бы его потрошили. Но своим мучителем он стал сам и сам вложил себе в руки нож. Хотелось предательски взмолиться, чтобы Эйн прямо сейчас забрал его жизнь, чтобы не надо было говорить, чтобы не узнать, какой окажется цена. Но говорить стоило, даже если не таких слов ждал город. Эйнар забыл, что для многих он сам стал несправедливостью, и за это тоже настала пора ответить.
– Я верил, что поступаю правильно: я защищу город, я построю новый, более справедливый мир. Да, я не думал о близких, что оставались. Моих родителей убили, я рос на попечении школы, и на такую же судьбу я смог обречь других детей.
Эйнар тяжело вздохнул. Наверное, он сказал уже достаточно, но речь стала исповедью, даже если исповедующий не сидел по ту сторону окна и принял облик каждого из горожан.
– Я прикрывался словами, что хочу защищать Алеонте, но от моей защиты вы только теряли. То же произошло с моими близкими. Когда полиция пришла, чтобы арестовать меня, другой человек взял вину на себя. Еще раньше я предал друга, и из-за моего выбора его судили и отправили в Рицум. И если у меня останется хоть капля времени, я буду бороться за то, чтобы все обвинения с Алио Арьяно и Алето Аманьесы сняли.
Это был крошечный, но шанс на нормальную жизнь. Возможно, для Алио и Алето еще не поздно.
– Вы знаете, какая судьба ждет меня после этих слов. Я и сам знаю, но хочу сказать первым: я не душа города, и я не могу быть лидером церкви и Ордена. – Совсем тихо, больше для себя, Эйнар добавил: – Не сейчас. – Голос снова набрал высоту: – Я отказываюсь от всех должностей и передаю себя в руки судей, чтобы меня судили за мои преступления.
Наверное, в эти минуты мир даже можно было назвать красивым. Коридор в равной степени озаряли огни и скрывала тьма, звенела сталь, а сердца гремели набатом, зовущим бежать. Красивым – если смотреть и слушать со стороны.
О том, что может быть «назад», речи не шло. Только вперед, черт возьми.
У них были замечательные укрытия: арки коридора и тела убитых, за которыми они прятались от оружия и магии. То же было у людей короля. Мир сделался до ужаса однообразным и превратился в ряд монотонных движений: переплести пальцы, сжимая сердце, нырнуть в сторону в попытке избежать пуль и молний, закрыть глаза, чтобы не ослепнуть от рук мага света.
Повторялись действия, но не мысли. Наверное, прошло всего несколько минут, хоть они и казались вечностью, а подумать Алето успел о многом.
Должно быть, он был слишком слабым, раз не смог отказаться от идиотской авантюры и бок о бок встал с военными и магами крови. Поэтому его жизнь сузилась до «жест – укрытие – удар». Но ему нравилась эта слабость, ведь она напоминала, что было важным когда-то: не месть, а собственные мечты и близкие.
Еще он был трусливым. Каждое укрытие выглядело таким желанным и манящим; сделать шаг, высунуть голову казалось страшнее, чем прыгать по крышам и балкам. Тогда он знал, сколько зависит от него, а сейчас видел только скопище идиотов, которое не хотело предавать свои клятвы и защищало короля. С каждым новым сжатием чужого сердца подрагивало и собственное, и Алето понимал, что хочет оставить это в прошлом. Ни экспериментов, ни возрождений, ни убийств. Он нуждался в другом: отнятом и с трудом вспомненном.
А еще он устал и просто хотел все закончить, поэтому Алето с каждым шагом становился ближе к залу, где скрывался король. С Эйнаром дружбы уже быть не могло, но ввязаться в еще одну драку, встав бок о бок, как в детстве, Алето мог – от этого зависело его спокойное будущее.
Он ввалился внутрь и ухватился за стул, кажущийся произведением искусства: такой крепкий, такой ровный, с бархатным сиденьем и резным краем, сиди да наслаждайся. Всего секунду – больше не требовалось. Дать отдых ногам, чтобы перестали дрожать, прижать руки к сдавленным от боли вискам, унять мечущееся сердце.
Алето с трудом разжал пальцы, шагнул ко второй двери и замер, услышав голоса. Вернее, один голос чертова Эйнара:
– …Я отказываюсь от всех должностей.
Нельзя было такое говорить! Но раз он начал, значит, король переиграл его. Идиот чертов.
Алето привалился к двери. Сердце было готово выскочить из груди, а легкие перекручивало от боли. Руки дрожали, особенно большие пальцы – мелко и часто. Он прижал ухо к двери, вслушиваясь в голос и в стук сердец.
Одно оказалось совсем близко и звучало на пределе. Второе – дальше, ритм был неровным, оно то затихало, будто камнем падало вниз, то поднималось и оглушало отчаянным стуком. Так могло биться сердце человека, который летит в пропасть или на которого наставлены все ножи и револьверы мира.
Алето распахнул дверь.
– …Судили за мои преступления, – застыло в воздухе.
Стоявший на балконе Эйнар обернулся, и его молчание тут же заполнилось сотней криков, зазвучавших на разный лад. Король развернулся к вошедшему. Алето поднял руки.
– Нет! – Церковник бросился к ним. – В городе бочки с порохом…