– Хорошо. – Еще один тяжелый вздох. – Во-первых, мы будем проводить службы на разных языках. Вернее, отдельные службы для беглецов, говорящих на других наречиях. Во-вторых, надо направить в Кион наших миссионеров. Может быть, если солдаты с обеих сторон увидят, что у них одинаковая вера, это сдержит их пыл. В-третьих, скажи мне, с какого времени вступает в действие запрет о владении землей? Надо найти покупателей на наши общие земли, но подписать договоры с очень отдаленной датой. Личные наделы перепишем на родных. Формально мы прислушаемся к указу, но останемся при своем. Что касается новых служителей – надо подумать. Мы должны показать, что служба – это не лишение, а возможность обрести большее. Государственные должности… Пока запрет не коснулся магов, мы немного теряем.
– Я не знаю, когда указ будет принят, но отложить сделки на неопределенный срок мы сможем. Если король не начнет конфисковывать земли в принудительном порядке. Нужно обсудить всем Орденом. Твои слова не оспорят, но лучше заручиться поддержкой, а не поставить перед фактом.
– Да, – протянул душа.
– У тебя такой тон… Что не так, Эйнар? Нам есть чем ответить.
– Не только королю, вот в чем дело! Я не хочу, чтобы власть сражалась с церковью или народ с народом. Война не должна коснуться Алеонте – ни внешняя, ни внутренняя, но у меня нет ни одной мысли, как это сделать.
Губы Эррано разъехались в улыбке.
– Эйнар, твоя проблема в том, что ты идеалист. Ты, наверное, и на плаху взойдешь, и в огонь сделаешь шаг, если будешь знать, что это поможет создать твой выдуманный лучший мир. Но его никогда не будет, на то мы и люди. Все, что требуется – это делать так, чтобы самому жилось хорошо.
– Пусть так, но мир можно изменить, – упрямо откликнулся Эйнар. – А если ты считаешь иначе, ты не из тех, кто способен на это.
– Где же вас, идеалистов, растят, и из какого словаря вы берете такие громкие слова?
– Там же, где растили тебя, и из того же, который задавали прочесть тебе.
Эррано сдержанно кивнул, посмотрев снизу вверх, пряча за притворным согласием свой лисий взгляд.
– Нужно созвать общее собрание Ордена и вместе обсудить, что делать дальше. Мы должны усилить наши позиции.
– Созывай. Завтра к двум.
Ортега еще раз кивнул и быстрым шагом вышел из комнаты. Эйнар посмотрел ему вслед – на его месте должен быть другой человек, тот, кто раньше был другом, был искреннее и думал не только о себе, кто… Нет, не должен. Тот друг выбрал чужую сторону.
Эйнар перевел взгляд на полку, где стояли часы в тяжелой золоченой оправе, отсчитал десять ударов секундной стрелки и подошел к шкафу, чтобы достать черную куртку. Пора.
Сюртук был аккуратно повешен на вешалку – без него Эйнар чувствовал себя чужим, будто видел в зеркале другого человека. Бело-красную форму душа носил уже пятнадцать лет: с возрастом и должностью менялись крой, положение полос на рукавах, но не цвета. Только в последние годы в гардеробе завелся черный. Не его это был цвет, от него хотелось избавиться, но он был также необходим и важен, как белый – днем.
Эйнар завязал волосы в пучок и спрятал под капюшон. Оглядываясь, он покинул обитель и прошел всего метров пятьсот по улице, как увидел, что дорогу перекопали. В ней зияла яма с безобразными краями, точно вырванный гигантским зверем кусок. Эйнар скривился. Нельзя менять направление. Это плохо. Он смерил взглядом расстояние – не так уж много, хотя после дождя дорогу размыло, грязь чавкала и оставляла на штанах серые пятна, а тропа левее была лучше. Но все же менять правила – плохо.
Еще раз прикинув расстояние, он прыгнул. Правая нога предательски скользнула по грязи, тело на секунду оказалось над краем, но вытянув руки вперед, Эйнар удержался на земле. Главное, что дорога осталась прежней.
***
На фоне ясного ночного неба очертания дома казались вырезанными из черной бумаги. Его окружал маленький ухоженный сад, и все указывало на то, что здесь живет хорошая семья. Однако правда оказалась иной.
После рассказа парня на исповеди Эйнар решил узнать, кто же такой Гирвано Корана. Ни единого хорошего слова он не услышал. Его жена умерла – соседи шептались, что он избил ее до смерти. На дочерей он тоже не брезговал поднять руку. На работе ворона, казалось, уважают, но нет-нет, а обсуждали, как он пьет и берет взятки. Однако пока он делился с инспектором и комиссаром, на него закрывали глаза.
Это был прогнивший человек, который сгубил свою жизнь, своей семьи и десятков тех, кто, обратившись в полицию, так и не нашел справедливости. Для Эйнара вердикт звучал однозначно: виновен.
Всего одно не давало ему покоя: он ничего не узнал о сыне Гирвано. Возможно, отец стеснялся парня и прятал дома, поэтому про юношу забыли. Но почему тогда он сказал только про одну сестру, а не двух? Может быть, это старшая притворилась парнем и пришла на исповедь? Однако голос звучал слишком грубо и низко. Как бы то ни было, пока судьи спят, необходимо спасти детей и остановить взяточника.