Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Возможно, обычная киномассовка, собранная с миру по нитке и переодетая в униформу враждующих армий, не поменяла бы никак тот режим доверия, который был установлен Германом в его фильме «Проверка на дорогах» по отношению к другим. Но стремление к достоверности и правде в сцене на барже привело Германа к тому, что реальность оказалась реальнее некуда: пленными у Германа были настоящие зэки из близлежащей колонии, а эсэсовцами – настоящие лагерные вохровцы. В результате съемка оказалась организованной вовсе не по стандартам благорасположения к другим, к мы, но, судя по воспоминаниям Германа, скорее по формуле «репетиции оркестра», которую Феллини подарил миру через семь лет после того, как Герман снял свою «Проверку…»: «Это была беспримерная съемка. Нам нарочно мешали, хулиганили, а нам нужна была застывшая масса. Я сказал: “Будем плавать трое суток”. А потом мне прислали записку: “Говори не с начальством, поговори с “кентами”, поговори с “бугаями”… Я с теми поговорил, они сказали: “Т-с-с!” – и все стали сниматься, тишина настала»[187].

Не это ли властное «Т-с-с!» и обеспечило в кадре ту оглоушивающую тишину, которую, почти как Дирижер у Феллини, Герман правдами-неправдами на площадке все-таки установил? Но ведь если по Мартынову, то властное «Т-с-с!» понадобилось для принуждения лагерного коллектива к порядку именно потому, что расшалившийся, расхулиганившийся контингент вышел из-под контроля и стал толпой – не гостеприимным мы, но опасным и даже враждебным в своей непредсказуемости, в своей свободной неуправляемой общности человеческим стадом.

То опасное для я напряжение жизни, которое словно вырвалось в «Проверке…» на поверхность из подполья, из авторского подсознания с потаенного, сокрытого в колодце воспоминаний драматического дна, в «Двадцати днях…» уже никуда не пряталось.

В этом фильме Герман фактически отдавал своего главного героя, фронтового корреспондента Лопатина, на растерзание «второму плану» – густонаселенной тыловой реальности.

Атмосфера постоянной конфронтации режиссера со съемочной группой, которая установилась во время съемок, особенно сцен в поезде («…ненависть группы ко мне была беспредельна»[188]), немало способствовала напряжению в кадре. В результате отпуск Лопатина оказался гораздо больше похож на войну, чем собственно военные эпизоды в начале и в конце фильма. Они как бы облагораживали и даже умиротворяли широким эпическим дыханием то и дело пытавшийся сорваться в истерику основной тыловой сюжет. Яснее всего надежная и незыблемая фронтовая сила была выражена в феодосийском прологе картины словами Усатого сержанта (Валентин Печников), который рассудительно беседовал с Лопатиным в короткие минуты боевой передышки: «А кому помирать охота? Гитлер, собака, и тот небось не желает. А что станешь делать? Напал враг – или ты его, или он тебя, верно?..»

Этого знакового уравновешенного и умудренного жизнью героя Герман использовал как камертон и во фронтовом эпилоге картины. «В госпитале перележал… – рассказывал Сержант Лопатину. – Пока лежал, письмо от соседа получил. Хата моя от немца сгорела. А так все хорошо. Обратно у себя в дивизии… Кончится война, на вдове женюсь. Ей-богу, женюсь…»

В переполненном поезде, который вез Лопатина в отпуск, в тыловой Ташкент, не стреляли, и смерть не разгуливала здесь с такой бессовестной легкостью, как на фронте. Но именно в поезде эмоциональный градус человеческого существования начинал расти с какой-то бешеной скоростью, будто фронтовая сдержанность, строгость вдруг давали слабину. Едва сдерживая себя, люди обрушивали на Лопатина накопившиеся эмоции, с которыми ни они сами, ни Лопатин, оказавшийся неожиданно ответственным за все искалеченные войной души, не знали толком, как справиться.

В Лопатине не было того глубинного, надежного, почти былинного локотковского знания жизни, которое позволяло партизанскому, народному командиру обуздывать и преодолевать все испытания и невзгоды.

Герой, сыгранный Юрием Никулиным, в отличие от быковского героя, не мог развести беду руками и одержать окончательно победу в отведенном ему художественном пространстве. Не случайно в «Двадцати днях…» в финале Симонов так тяжело вздыхал за кадром: «…И ох как далеко еще до Берлина. Ох как далеко!»

«ДВАДЦАТЬ ДНЕЙ БЕЗ ВОЙНЫ»

Режиссер Алексей Герман – старший

1976

Точно знающий, как вести себя на фронте, военкор пребывал в тылу в глубочайшей растерянности, почти в шоке. Пересекаясь с ним, другие то и дело теряли над собой контроль. Психологическое состояние Лопатина лучше всего представлял крупный план, когда, лежа в купе на верхней полке, он закрывался полой шинели, словно от всего мира.