В переломном для Германа фильме «Мой друг Иван Лапшин» (1984) история все еще экспонировалась исходя из веры автора в коммунальное житье-бытье со всеми его объединяющими радостями и мелкими бытовыми печалями. Но те явно не мешали жить совместно и дружно таким разным людям, как главный герой, начальник опергруппы Лапшин (Андрей Болтнев), как мудрый любитель шахмат, отец Рассказчика, врач Занадворов (Александр Филиппенко), как его сын, Рассказчик в детстве (Саша Исаков), как неудачливый жених Окошкин (Алексей Жарков), как хозяйка квартиры, ворчливая домоправительница Патрикеевна (Зинаида Адамович) и как примкнувший к этой дружной компании друг Лапшина столичный журналист Ханин (Андрей Миронов), у которого скоропостижно умерла жена. «Ханин поселился у Лапшина, и мы стали жить вшестером», – пояснял за кадром из сегодняшнего дня Рассказчик.
Бо́льшая часть фильма «Мой друг Иван Лапшин», собственно, и посвящена презентации дружества в самых разных его проявлениях, которому, кажется, только бы смеяться, рифмовать («оревуар, резервуар, самовар»), петь («Заводы, вставайте») и более или менее безобидно разыгрывать простофилю Окошкина. Никакие глубинные жизненные противоречия этому дружеству были вроде как и не помеха. «Мне сорок лет, а ты на поповской дочке женат», – задумчиво говорил Лапшин беспартийному Хохрякову (Анатолий Аристов), приехавшему на сорокалетие друга из города Рыльска.
Режиссер Алексей Герман – старший
1984
Но чем дальше, превосходя все разумные пределы драматургической логики, длился рассказ о дружном общежитии, чем более настойчиво Герман пытался таким образом утверждать общность друзей, тем больше он уповал на само колдовство совместного существования героев. О насущной драматургической необходимости как-то развивать действие и вести его в сторону какой бы то ни было знаменательной окончательности автор словно забывал, но с тем более тревожной очевидностью эта окончательность в картине словно сама собой проступала.
С какой-то почти самоубийственной горячностью Герман устремлялся в «тревожную даль» и вместе с тем неумолимо приближался к реальной опасности, которая поджидала не только его героев, но и его самого на безнадежном пути к заветной цели.
Пьянящую солидарность опергруппы Лапшина («А мы суп чудесный сварили, товарищ начальник. Может, покушаете?») медленно, но верно подтачивал мотив игры, театрализации жизни, лишающий ее искомой достоверности и надежности. Сомнения и неуверенность в твердой поступи Лапшина, Занадворова и Окошкина, победоносно шагавших по городу под «Песню Единого фронта»[189], возникали уже в тот момент, когда на Дровяной площади эти герои встречались с актерами местной унчанской театральной труппы («Здорово, собаки, играют», – говорил про них Окошкин). Задор и игривость, рождавшиеся от полноты жизни в интерьере лапшинской квартиры, похожей на кают-компанию, умножались на неизбежный актерский форсаж и становились чуть более задорными, чуть более игривыми, чем это допускал безупречно выверенный Германом контекст достоверных фактур. И трудно было бы представить в репертуаре Унчанского драмтеатра более подходящее для первичной дестабилизации лапшинского мира произведение, чем пушкинский «Пир во время чумы», на постановку которого Лапшин, раздобывший для промерзших артистов дровишек, смотрел из сумеречных кулис[190].
Особо была выделена в фильме «артистка второго плана» Наташа Адашова (Нина Русланова). Она представляла лукавый и зыбкий мир театра. В нее Лапшин был поначалу тайно, а потом и явно, но безнадежно влюблен. Страдающая от неуверенности в своем артистическом даровании, Адашова представительствовала от «второго плана», но не укрепляла его, а, наоборот, подрывала устои этой самой надежной в оттепельной эстетике крепости. Самим своим присутствием Адашова постоянно усугубляла надрыв-надлом экранного действия, его экзальтацию и театральность.
Бесконечные оплошности этой героини и ее непопадание не только в актерские, но и в элементарные бытовые условия игры (в сваренном ею супе Ханин выловил кусок газеты) провоцировали несообразность и в дружеском общежитии героев. Для Адашовой с нестыковками была связана и такая важнейшая, опорная для шестидесятников сфера бытия, как любовь: «Прости меня, Ваня, я Ханина люблю. А как было бы хорошо, Ваня. Как было бы хорошо. У меня никого нет, Ваня», – признавалась артистка Лапшину во время их решающего свидания.
А в пространной предфинальной сцене проводов Ханина на пристани, где все герои вроде бы еще вместе, но на самом деле уже разобщены и каждый сам по себе, Адашова, пребывая на грани нервного срыва и нетерпеливо посмеиваясь, толкала Ханина в грудь: «Уезжай ты отсюда к чертовой матери. Понимаешь, ты уже всем здесь надоел». А потом, уткнувшись ему в плечо, она едва ли не выкрикивала свою мольбу о невозможном: «Ханин, миленький, возьми меня с собой! Я здесь помру… Ладно, это шутка, это розыгрыш называется».