То, что уже было невозможно обнаружить в утратившем «хорошее настроение» настоящем, не обнаруживалось и в легендарном прошлом, которое на сыновний зов Германа ответило ему вовсе не «веселыми глазами» и «улыбкой без сомнения», а чудовищной гримасой
Финальные кадры фильма «Мой друг Иван Лапшин» уже стали хрестоматийными. Трамвай с портретом Сталина и флагами на крыше. Очередной вновь играющий «Песню Единого фронта» духовой оркестр, расположившийся на платформе, которую трамвай, пошатываясь, тянет за собой. Мальчик в кепке, приложивший руку к козырьку и стойко, как оловянный солдатик, словно за весь «Единый фронт», марширующий на одном месте на корме трамвайной платформы.
Фиктивность движения мальчика усугублялась тем, что маршировал он на зрителя, как бы вперед, а трамвай, остановившись на минуту, утягивал его затем в глубь кадра, назад – в противоположную устремленности маленького героя сторону.
Эта финальная монтажная фраза традиционно прочитывается как трагическое многоточие, как авторское предощущение того, что еще только должно случиться в ближайшем будущем – в 1937-м, в 1941-м… – после
От сделанного в начале 1980-х годов «Лапшина» было еще очень и очень далеко до самого безысходного предсмертного фильма Германа «Трудно быть богом», законченного уже его сыном Германом-младшим в 2013 году. Но за 30 лет в отношениях Германа с окружающей действительностью мало что, по сути, изменилось. Не случайно в «Трудно быть богом» Румата (Леонид Ярмольник) дословно повторяет фразу, которую в конце фильма о Лапшине произносила в отчаянии артистка Адашова: «Всё как не со мной».
В отличие от Адашовой, живущей артистически, по интуиции, Румата Эсторский был философом. Он даже формулировал в финале и для себя, и для грядущих поколений постигнутые краеугольные истины – вроде того, что после «серых» всегда приходят «черные», а также что богом быть трудно. Но и Румата у Германа испытывает не меньшую, чем Адашова, растерянность перед жизнью, в которой отношения, как видно, всегда могут привести к массовой арканарской резне. Недаром же утробные звуки, сопровождавшие эту резню в «Трудно быть богом», были так похожи у Германа на кряхтение Ханина, в которого Соловьев воткнул свой нож.
Глобальный масштаб исторических обобщений лишь усугубил в последнем фильме Германа его разрыв с миром. То, что заполошно открывала для себя артистка Адашова, благородный дон Румата мог лишь подтвердить без всяких эмоций, как данность: «Как не со мной».
Отправившись «по следу» в путешествие, из которого не возвращаются, Герман, в общем-то, уже в «Лапшине» достиг предельной конечной точки – ни туда, ни сюда: марш на месте!
Даль, линия горизонта, всегда присутствовавшие у Германа в ранних картинах, уже в следующем за «Лапшиным» фильме «Хрусталёв, машину!» обнаружить гораздо труднее. Пространство стало катастрофически сжиматься, достигнув в «Трудно быть богом» практически несовместимой с жизнью критической плотности, скученности бытия. За этой гибельной толчеей могли последовать только взрыв и последующая вымерзшая пустота, в которой покачивался на ветру подвешенный на перекладину окоченевший труп собаки, а заветная мелодия, которую Румата извлекал из своего диковинного духового инструмента, похожего по звучанию на саксофон, вызывала у маленькой, одетой в лохмотья странницы-прохожей только физическое отторжение: «У меня от нее живот болит».
Попавший в ловушку времени, Герман обрек себя на мучительную верность изначальному выбору. Он не мог себе позволить ничего, кроме долгого и опустошительного расчета по этим двум – сначала по одному, потому по другому – счетам истории, из которой выхода – обратного билета – не было.