Шутка и розыгрыш – эти поначалу кристально чистые продукты коммунальной гармонии как бы теряли в пучине взвинченной адашовской театральности свое исходное достоинство, свою освобождающую легкость, превращаясь в некое дурное предвестие, в примету опасной деструкции, затаившейся, как мина, в монолите консолидированного
Именно медленная деградация шутейного формата яснее всего указывала в фильме на то, что «поезд в огне» под управлением уверенного в будущем Лапшина на самом деле обречен. Этот поезд летел вперед на всех парах – «в Коммуне остановка»[191], но только доехать до этой остановки ему было не суждено.
Эстафета шуток-розыгрыша достаточно демонстративно, прямо на наших глазах, переходила в кадре от артистки Адашовой – этого самого слабого звена в команде Лапшина – к представительнице криминального мира проститутке Катьке-Наполеон (В. Попова). Театральность, легкую, артистичную, пусть иногда и с перебором («В этом городе на каждого человека по оркестру», – говорила Адашова), решительно подменяла театральность грубая и опасная, поначалу лишь намекающая на криминальный беспредел, но затем и откровенно сливающаяся с ним.
Режиссер Алексей Герман – старший
1984
Адашова хотела встретиться с арестованной за налет Катькой-Наполеон, чтобы поговорить с ней и набраться впечатлений для будущей маленькой роли в новой пьесе. Влюбленный в Адашову, возможно с первого взгляда, Лапшин, не предполагая, что рубит сук, на котором сидит, устраивал эту встречу. «Ты грязь оставь – специфику всякую, детали. Ты, самое главное, расскажи, как исправляться думаешь», – наставлял Лапшин Катьку перед знакомством с Адашовой. «Ой, поеду-поеду, буду там с попкой жить, на гавайской гитаре играть», – кривлялась в ответ Катька.
При появлении артистки она ненадолго становилась паинькой, и Лапшин оставлял ее с Адашовой наедине. Но когда Лапшин возвращался проведать мирно беседующих на диване барышень, Катька, как подорванная, вдруг хватала Адашову за подол и задирала ей юбку. Это был опять же розыгрыш. В ответ на крик растерявшегося Лапшина: «Тебе срок добавить, что ли?!» – Катька, подхихикивая, тараторила: «Я пошутила, начальник. Я пошутила, начальник». Но маргинальная Катькина шутка-выходка не имела ничего общего с веселыми шутками друзей-милиционеров, предвкушавших наступление светлого будущего. «…Посадим сад и еще сами успеем погулять в саду», – говорил Лапшин, рассекая на своей мотоциклетке безжизненную степь.
В своей зашкаливающей дерзости Катькин артистизм был несопоставим с той надрывной, невротической веселостью Адашовой, которая подранивала жизнь Лапшина, но все же не взрывала ее незыблемую монолитную основу.
Задирая Адашовой подол, Катька-Наполеон метила именно в основу. Она демонстрировала Лапшину вовсе не нижнее белье его возлюбленной, а изнанку
От сцены с Катькой-Наполеон фильм Германа на всех парах и безостановочно мчался совсем не в Коммуну, а в прямо противоположную от ее сияющих горизонтов сторону – к тому ключевому и по драматическому накалу, и по виртуозности режиссерского исполнения эпизоду, в котором священное слово «товарищ» напарывалось на бандитский нож.
Этот эпизод критики называют то взятием хазы, то воровской малиной. Но его кульминация – схватка Ханина с убийцей Соловьевым (Юрий Помогаев) – выходила по своему масштабу далеко за рамки конкретного момента борьбы доблестных советских оперативников и их верного друга, советского журналиста Ханина, с выродками и душегубами соловьевской банды.
Оставленный Лапшиным за линией оцепления Ханин, неожиданно увидевший в сыром утреннем тумане подозрительного человечка в мешковатом, явно с чужого плеча пальто с каракулевым воротником, обращался к этому прохожему, не отступая от надежной общественной нормы, которая и делала мир Лапшина и его друзей таким многообещающе цельным. «Товарищ, ну-ка остановитесь! Товарищ, я к вам обращаюсь? Остановитесь, товарищ!» – кричал Ханин, словно особо настаивая на слове «товарищ» даже в своем обращении к предельно подозрительному субъекту. Только отчаявшись получить ответ, Ханин нелепо бросал вдогонку душегубу Соловьеву свою тяжелую трость и, поперхнувшись, кричал уже совсем не по-товарищески, а как заправский сыщик: «Ни с места, или я вас арестую!»
Режиссер Алексей Герман – старший
1984
Именно в этот момент, когда Ханин, поперхнувшись-оступившись, как бы сходил с прямого курса и оказывался на зыбкой почве рискованной опасной игры в полицейского и вора, Соловьев с удовольствием принимал вызов. По-звериному чуя слабину, он подбирал трость Ханина и устремлялся ему навстречу, прикидываясь пугливым проказником-малышом: «Ну за что, дяденька? Ну за что? Ну дяденька?..»